Хип-хоп классикой не бьют.

Большой зал пах старым деревом, резиной и потом — той смесью, что окружает практически каждого танцора на протяжении всей его активной карьеры. Высокие потолки, подобие сцены, высокой технологичности колонки и уйма времени для отработки конкурсного номера заряжали энергией победителей как тренера, так и учеников. Однако победы требуют колоссальной ответственности, особенно в искусстве и спорте: либо ты прав, либо нет. Среднего не дано. Запах танцевального класса впивался в ноздри, оставался на языке и услужливо напоминал, что здесь работают, а не просто двигаются в такт музыке. Хан сидел на старом пуфике, практически лежал, отбросив костыли в сторону. Их присутствие умножало ощущение собственной ущербности в разы. У подобного положения, близкому к полу, было единственное преимущество — техника отлично проглядывалась. Джисон машинально отбивал пальцами счёт по коленке вытянутой больной ноги. Теперь его кожа чесалась не от отклеивающихся тейпов, а от массы гипса. Периодически, а особенно во время занятий, травма давала о себе знать. Одно успокаивало — дети получили простор. Действительно, люди с большими амбициями часто засиживаются на мелкой работе, в маленьких комнатушках с маленьким перечнем обязанностей. В громадном же зале, даже уверенность самых уверенных подвергается сомнению. Важно заприметить тех, кто справится с давлением. И справлялись все. У Хана на душе бурей поднималась волна смешанных чувств: гордость — чистая, тёплая, почти отцовская за то, как здорово справляются ученики с конкурсным номером и подспудная злость — противная, липкая, вездесущая. Джисона убивало, как он сидел, следил за счётом танца и мог лишь, подобно диктатору, вопить с места о допущенных ошибках. Он не стоял рядом, не показывал на примере, не двигался сам. Это глодало Хана. В зеркале на пустой стене Хан, отвлёкшись от финальной минуты выступления, поймал собственный взгляд. Он сосредоточенный, уставший и слишком внимательный. Его голову, как кислота с гвоздями и фейерверком в одной куче, разъедала целая куча тревог, победить которые он, пока, увы, не в силах. На секунду, буквально её долю, в голове мелькнуло совсем неуместное воспоминание: янтарные волосы, переливающиеся в полумраке, нежный смех и тонкие пальцы. Хан резко отвёл взгляд, будто поймал себя на чём-то постыдном. — Не сейчас! — пробубнил Джисон, поморгав глазами, пока дымка от впечатлений недавних дней не рассеялась окончательно. Одна тревога, всё же, занимала слишком много времени в его расписании. Теперь он и зубы не мог спокойно почистить, не задумываясь о том, как это делает другой — тот самый, человек. Отвлекало от работы, от прочих экзистенциальных вопросов. Карусель из деталей перегружала. Хан решил привычно попрыгать по залу на костылях, чтобы не чувствовать себя паршиво хотя бы из-за этого. — Раз…два…три… Стоп! — Джисон поднял ладонь. Дети замерли почти синхронно, тяжело дыша. Кто-то по-танцорски упёр руки в бока, сместив центр тяжести на не опорную ногу, а кто-то с силой тянул воздух, пусть и спёртый, но зато не жадно глотая его во время трюков. — На седьмой счёт, — сказал тренер, наклоняясь на костылях вперёд. — вы заваливаете корпус. Не плечами. Центром! Представьте, что вас держат за рёбра. Вот тут. Хан приложил руку под свои ребра резко, точно, пытаясь переместить фокус своей мнительности с бытового на профессиональное. Каждый раз, когда приходилось объяснять движением рук то, что должно было идти от ног, внутри вспыхивало глухое пламя. Он ненавидел ограничения. И ещё больше — собственную рассеянность и беспомощность. На секунду мысль снова попыталась улизнуть — туда, где тёплый ужин, где кто-то слушает и никогда не перебивает. Хан сжал пальцы на ручке своей подпорки — нужно собраться в кучу. И работа двинулась с места. Конечная связка, как и полагается яркому завершению, сложна. Резкий выход из линии, прыжок с поворотом, синхронный слайд по полу и финальный «удар» корпусом в предельном темпе — это плотный и командный хип-хоп, где нельзя выделяться. Каждый должен работать подобно одной из сотен шестерёнок в часах. Если какая-то шестерёнка решит полениться — и время встанет. Ребята пробовали комбинацию. На восьмой попытке Хан заметил, что Ха Ён снова запаздывает на два такта. На десятой — что его плечи дрожат. Мальчик в чёрной безразмерной футболке, держащий каменное выражение лица, как бы ни старался, проседал на одном и том же моменте, после чего терялся в ритме. Его глаза опасно заблестели. Хан постарался деликатно его остановить: махнул к себе рукой, подозвав. Мальчик утёр нос и спешно подошёл к преподавателю. Ён, уставившись в пол, ковырял носком кроссовка лакированный танцевальный паркет. Когда его голова наконец поднялась, Хан узрел до жути знакомую картину. Слёзы ученика едва сдерживались густыми ресницами. Тёмные глаза чудились стеклянными. И с ними он упорно танцевал. Болезненно сердце сжалось за столь понятное чувство у ребёнка. Педагог узнавал это выражение слишком хорошо. — Ты злишься? — спросил Хан тихо. Джисон припоминал себя в десять: дерзкий, колючий, непослушный. Слова взрослых он автоматически не слушал до глупости, упуская даже замечания. От этой головы-сита с рассеянным вниманием и паникой он не избавился до сей поры. Мальчик мотнул головой, потом кивнул, потом снова мотнул. — Я… я не могу. У меня не получается один и тот же момент. Хан выдохнул. — Послушай. Ты думаешь, у меня всегда получалось? У всех ребят получается? Ребёнок упрямился и делал вид, что абсолютно не заинтересован в речах преподавателя. Но Джисон всё понимал. Он нашёл тактику: ту петельку, за которую нужно зацепить нить налаживания взаимоотношений с учеником. Простое, но неверное с этической точки зрения правило — веди себя с ним так, как повёл бы с маленьким собой, на удивление срабатывало. Учитель наклонился ближе, понизив голос, чтобы Ха Ён не чувствовал стыда за слёзы и за то, что его видит уязвимым каждый одноклассник. — Иногда тело не слушается. Иногда оно устаёт раньше, чем мы это признаём. Но это не значит, что ты слабый. Это значит, что ты живой. Ха Ён всхлипнул, быстро вытер лицо тыльной стороной ладони. Говорить он не стал, но, как предположил Джисон, понял всё сказанное. — Пол тебя выдержит! — добавил Хан. — Мы тоже. Никто тебя не бросит на этом счёте. Будем пытаться пока не получиться. Через несколько минут они попробовали снова. Ха Ён с недовольной миной прыгнул вовремя. Почти идеально. И урок продолжился в прежнем темпе. Номер был прогнан без единого замечания за пару минут до завершения тренировки. Педагогика от искреннего человека работает, даже если в ней присутствуют варварские методы. После изнурительных часов, Хан, как обычно, собрал в круг своих подопечных. По ребятам видны довольство проделанной работой и лёгкая усталость. — Хомяки, — сказал он, и круг тут же зашуршал. Джисона медленно и верно отпускало напряжение. Вот так осознавать и анализировать свой путь его научил Бан Чан, а сейчас, спустя многие годы, он также делает это уже со своими учениками, которые «на ура» приняли новую традицию. — До конкурса у нас, грубо говоря, — Хан заглянул в календарь на телефоне. — две недельки. Мы успеваем. Костюмы едут, я напишу вам позже во сколько и когда будет примерка. Номер сильный. Малыши просияли, параллельно осушая бутылки с водой. — Но, если вы будете лениться — я это увижу! Не смотрите на то, что я с гипсом. У меня он на ноге, а не на глазах! — в шуточной форме Джисон нахмурился. — Вы бы и с повязкой на лице увидели! — выкрикнул один из мальчишек. Дети звонко поддержали. — Особенно с ней! — хмыкнул Хан. — И да. Маркеры у меня на столе. Гипс можно разрисовать. Только без всяких ваших словечек Через десять минут гипс превратился в пёстрое полотно: имена, сердечки, цветочки, машинки и кривые звёздочки. Хан рассматривал рисунки, пока взгляд не зацепился за строгие, выверенные не детские линии. Величественные сомы. Спокойные. Уверенные. Никогда бы Джисон не подумал, что рыбы смогут осчастливить его в непростой день. Хан задержал взгляд дольше, чем планировал, и тут же ощутил укол — тёплый и тревожный от совести одновременно. К счастью, дети разошлись: они хлопнули по ладошке преподавателя и выбежали в коридор к взволнованным родителям, уже на ходу делясь впечатлениями. Эхо шагов растворилось, оставив после себя гудящую тишину, давившую на вески. Хан медленно поднялся с пуфика — спина неимоверно затекла да так, что побаливало от лопаток до поясницы. Про крестец и говорить нечего. Совсем недавно Джисон осознавал всю могущественность движения и его влияния на качество жизни посредством травмы ноги. Сейчас он перематывал под футболкой шерстяным поясом, чтобы эффект от вынужденного сидяче-лежачего положения в течение дня не отразился на гибкости. Оно ломает сильнее любых тренировок. Хан попрыгал к окну, открыл его на щель, чтобы проветрить. Холодный предвечерний воздух ударил в лицо. По сердцу неприятно резануло — знакомо, давно забыто. Нога время от времени ныла, тянула вниз, а мелкие неудобства накаляли до предела. На секунду губы вспомнили последнюю сигарету после такого же полного на события занятия. Она сладостным мёдом была бы. Но Джисон чист больше месяца. Он даже не пользуется никотиновыми пластырями. Хан с силой захлопнул окно. — Нет, — сказал он вслух, и слово повисло в пустом зале. Он огляделся, подумал о том, как было бы славно отучиться рассуждать вслух, и как будет добираться домой. Хотел бы Хан присесть на уши Чану аккуратно, без давления, заодно, может, поговорить о чём-то волнующем. Но второй этаж был тёмен и пуст. Ни Феликса, ни Чанбина, ни уж тем более вечно занятого Чана. Только затихающие голоса детей в фойе. Одиночество накрыло мягко, но скользко. С другой стороны, вполне привычно. Оценив расписание транспорта в приложении, Хан с трудом, после счёта целый рабочий день восьмёрками, рассчитал, что в поезд он сядет лишь через полтора часа. Таким образом и кофе можно выпить. Ноги, а вернее, одна своя и две алюминиевые, притащили его на кухню персонала. При ярком свете о чём-то активно спорили Чонин, утонувший в огромной толстовке с капюшоном в виде морды динозавра, Сынмин, рисовавший бездумно загогулинки на полях блокнота, и Хёнджин, царственно развалившийся. — Вы чё ещё тут? — спросил Хан. — У меня тренинг с малышами из детсада внизу по улице, — пожал плечами Чонин. — Если зайдёт родителям, то буду задерживаться каждую неделю. Хан кивнул. Он ежедневно поражался сверхъестественному спокойствию Чонина, который работал с самыми маленькими. Обычно, такие даже при входе в класс начинают плакать, потому что теряют взглядом мам и пап. Ян же умудряется создавать настолько умиротворённую атмосферу, что дети сами спешат танцевать. — Отчёты разгребу, — буркнул Сынмин. — Но лень. Из закорючек и чёрточек на полях листка вырисовывался вполне реалистичный малюсенький портрет Чонина. Хан приулыбнулся. Он бросил костыли у кофейного столика, плюхнулся рядом с Хваном и закинул гипс прямо на стол, едва не сбив чью-то чашку. — Эй, ну, что за наглость? — взмахнул руками расхохотавшийся Ян. — Я бы на его месте тоже обнаглел, ха-ха, — поддержал Сынмин. — А я хотел бы на Гавайи, — сказал Хёнджин, устраивая руки за голову. — Тебе может быть ещё мулаток в номер? — поднял брови Хан, чем вызвал одобрительный гогот коллег. Радость горела от того, в какой чудесный коллектив всё же попал Джисон. Он мог спокойно шутить про не самые приличные вещи, делиться, отчасти сокровенным и получать поддержку, вместо осуждения. Пожалуй, парни на работе — это одна из немногих причин, почему в самом начале пути Хан не опустил руки, а продолжил деятельность на чистом энтузиазме и вдохновении. — Мохито и бассейна хватит. Можно Чану предложить отметить победу на конкурсе, — предложил Хёнджин, который мысленно, видимо, уже нежился на Калифорнийских пляжах со сладким коктейлем в руках. Даже гавайская рубашка на нём была. — Это мысль! — поднял вверх палец Чонин. — Нужно для начала выиграть вообще, — спустил ребят с небес на землю Сынмин. — Выиграем конечно. По повесточке, кстати, и инклюзивность у нас своя. Человек с гипсом ведь тоже участвует? Хан запрокинул голову. — Миллион бы заплатил, чтобы его спилить. Можно даже с ногой. Смех стих, когда Сынмин уверенно заявил: — А я, без спиливания ног и мулаток, хотел бы собаку. Все вопросительно повернули голову в сторону тихого друга. Одновременно понимающие и подозрительные взгляды пронзили парня. — А что? Собаки — это весело. — Ну, у тебя навряд ли с таким графиком будет на неё время? — задался вопросом Хван. И правда. Каждый сотрудник в студии так или иначе возвращался домой поздно. Собака не то существо, которому можно просто оставить еды на целый день. Ей требовалось времени не меньше, чем младенцу. Только последний, за малым исключением, не гадит на улице. — Мне как раз и нужна причина, по которой я не буду брать сверхурочные часы. Я хочу ради чего-то возвращаться домой. Все семь дней в неделю я не знаю, как быть, поэтому, наверное, и разгребаю вашу бухгалтерию. И все умолкли. Сынмин умеет растрогать — лирик. Хан и не знал, как пустить теперь его слова на самотёк. Он слишком хорошо понял и начал думать, пока тема плавно перетекла на недавний конфуз в метро у Хёнджина и глубокий взор Сынмина наигранно повеселел. Время за умопомрачительными рассказами Хвана, похожими больше на стендап, протекает совершенно незаметно. И вот Хан спешит на улицу, рассасывая очередной леденец. Он пожал руки парням, уже расходившимся по своим делам, и молился не опоздать на поезд, иначе нависала угроза пойти домой пешком. Дверь студии хлопнула. На улице завис приятный вечер: через несколько дней лето, что ознаменовало зелень, влагу, ярчайшие закаты, не сравнимые ни с одной палитрой красой. Стрекотали сверчки и кузнечики, пищали еле слышно комары, жужжали двигатели с дороги и прогуливались неспешно люди. Лето вселяет во всякий город полноценное дыхание. Пусть и всего на сезон. Тонкое худи на плечах колыхалось от слабого ветерка, а костыли отбивали ритм прыжком на асфальте. На практически пустой парковке оставались лишь пара автомобилей. И одна фигура, выглянувшая из-за машины. — Ой, ты куда покостылял? — хмыкнул Минхо, подошедший, чтобы пожать Хану руку. Впервые он делал это сам, без подачи Хана. Видимо, что-то действительно изменилось. Для Джисона многое оставалось загадкой. Коллеги — вернее будет сказать, друзья — украдкой переглянулись: Ли с искрой в глазах, а Хан с настороженностью. Последний судорожно выдохнул. — Метро, дальше дом, и снова студия, — начал Хан. — Мой путь самурая. Минхо нажал на кнопку ключей старенького авто конца девяностых — ухоженного, с характером. Джисон нервно поглядывал на время в телефоне, подсчитывая каждую секунду до опоздания. — Я тебя докину. Всё равно в одну сторону. А то в метро тебя спутают с просящим милостыню, — в своей манере отшутился Минхо. Он обогнул чёрную сверкающую машину, разблокировал заднюю дверь с водительского места и, приглашающе взглянув, помог Хану устроиться внутри. Скорее запихнул его туда. Джисон лишь смотрел на происходящее и ощущал себя позорно, даже ничего не успев понять. В авто ему с трудом удавалось сесть: закинуть костыли и одновременно приземлиться на одной ноге оказалось не так просто, как казалось. Немного оглядевшись в салоне, Хан начал присматриваться к деталям. Прохладная кожа сидений упиралась в шею, а вместе с ними под ногами, как подумал парень, красовался яркий бирюзовый ковёр. Он наклонился, прежде чем пристегнуть себя ремнём безопасности: на полу в ряд расстелены широкие, к радости, не запачканные, пелёнки. На водительском кресле выделялись три ровные полосы на материале. Минхо, усевшийся поудобнее за рулём, лишь придвинулся ближе — и полоски, напоминающие логотип известного бренда, стали ещё заметнее. — Боюсь спросить, ты оборотня подвозил? — нервозно спросил Хан. — Кошку в ветклинику. Знал бы, какой ты приятный пассажир, в отличие от кошек, вместо моей бы поехал на прививку! — пошутил Минхо. Через зеркало над лобовым стеклом он посмотрел на Хана и тот ответил тем же. Осознание пришло не скоро. — Стоп, у тебя кошка есть? — Я сказал «кошка»? У меня три кошки, — тронулся автомобиль с места со словами водителя. Джисон хотел было удрать, что для него в нынешнем положении весьма затруднительно. Он не доверял кошатникам. — А я никогда не замечал на тебе шерсти. У тебя сфинксы? — спросил Хан. — Неа. Просто придумали уже липкие валики для одежды. — Это пустая трата денег, как и всякая прочая херь с интернет-магазинов! — возразил Джисон. Он искренне ненавидел почтовые отделения, откуда приходят посылки с разных торговых платформ, с тех пор, как подрабатывал там. Зная внутреннюю кухню этих заведений, ему всё меньше хотелось туда ходить. По той же логике Хан никогда не посещает бары — коктейли он сам готовит как настоящий маэстро. — Заметь, кошачьих волос на мне ты не увидел, ах-ха-ха! Минхо вёл уверенно, словно дорога, особенно под мелодичные кантри песни, его расслабляла и поглощала. Хан не мог похвастаться подобным. Ни прав, ни уж тем более машины у него не было. Только проездной в метро и не более. — Ладно, ты прав. Но дома-то всю шерсть с трёх кошек не выгребешь? — Это да. У меня там шерстяная империя. Иногда нахожу волосы в холодильнике и долго думаю. Возможно, в данный момент Хан серьёзнее задумался над словами Сынмина про собаку. Одинок ли Минхо? Спросить опасно, да и желания лезть под шкуру не возникало. Одно злорадство грело душу: кошатники — люди либо пожилые, либо до глубины души одинокие. Тёплый сквозняк путался в волнистых волосах Хана, пока тот мечтательно рассматривал пейзаж за окном. У него никогда не было домашних питомцев: сначала родители были против, потом не позволяли финансы, а сейчас время. Даже для себя пожить в потоке работы нет ресурса, не говоря о живых существах, требующих ухода и ласки. Джисон даже не припомнил, когда гладил хоть какую-то зверюшку в последний раз. И, нежданно, в голову, как бзиком, приходит идея. — А можно, ну, в шутку… я бы посмотрел на твою кошачью империю, — вырвалось у Хана. Минхо снова посмотрел на него серьёзно через зеркала, а затем улыбнулся глазами. — Ну, поехали. Валик только свой не дам. С противниками технологий не делюсь. И даже в венах кровь стала горячей. Он хлопал глазами, улыбался и рассказывал о соседском псе, который когда-то гнался за ним через весь район. Минхо же загадочно поглядывал и на дорогу, и на собеседника, изредка хихикая. Дома у Минхо пахло домом. Прямо таки уютом, едой, тканью и чаем. Хан был поражён, когда на входе в квартиру на него зашипела серая в тёмную полоску, как потом оказалось, кошка по кличке Дори. — Они всегда такие дружелюбные? — Дори — да. Она скорее всего не будет любить тебя какое-то время, — разуваясь, произнёс Минхо. Джисон застопорился. «Ещё какое-то время», — сказал Минхо так, что Хану показалось, будто бы это не единственная их встреча здесь. Квартира разительно отличалась от внешней строгости и собранности владельца: светлые тона в мебели и цвете пола со стенами, тонкие шторы над широченными окнами, чьи подоконники устланы лежанками и матрасиками. — Не думал озеленить окно? — Бесполезно. Не хотелось бы повторения опыта, когда Суни откусила кактус прямо с иголками, — утверждал Минхо, неловко вставший подле друга. Вокруг, буквально на каждой тумбочке, около кровати, на столах, стояли миниатюрные светильники, а ковры покрывали всю поверхность, по которой в теории можно пройтись. Ещё Ханом замечены штуки три диффузора и массу книг, в стопке покоившихся на полке в гостиной. Самому Джисону было немного неловко, так как он не часто бывает в гостях, чтобы знать все тонкости поведения в них. У Чана они обычно валялись на диване, как в старые добрые времена, потому и вопросов о времяпрепровождении не возникало. Тут же, будто и непоколебимый Ли замялся, не зная, как поступить. — А кто из них Суни, а кто Дуни? Они же обе рыжие, — присел на пол с горем пополам, почти согнув гипс, Хан, протягивая настороженно раскрытую ладонь кошкам. — У Дуни рыжий нос, а у Суни белый, — улыбается незаметно Минхо, как бы радуясь попыткам наладить контакт его гостя с питомцами. Самая маленькая кошка понюхала руку Хана, а затем бухнулась на спину, подставляя тому живот. Минхо изумился. — Она выбрала тебя, воин! Ха-ха, впервые вижу, чтобы она так сразу стелилась, — Ли сам подобрался поближе к этой идиллии, поглаживая пузо домашней любимицы. — Ага, зато остальные разбежались. Я прям Белоснежка, — причитал Хан, пытаясь не спугнуть Дуни. Он осторожно провёл одним пальцем по мягкой шерсти. — У неё шерсть лучше, чем мои волосы. Минхо рассмеялся, исподлобья глядя на Хана. Они улыбнулись одномоментно. Кошка муркнула и, как быстро появилась, так и убежала на кухню. — Чай? — резко поднялся Ли. — А… Ага, — Джисон хотел бы подорваться следом, да нога дала о себе знать. Заботливо протянул руку Минхо. Он поднял Хана с пола. — Поздравляю! Твои штаны теперь можно сжечь! — иронизировал Ли, оглядывая чёрные спортивные брюки, покрытые слоем пуха. Уплыв, Хан осознал, как глубоко способен затонуть. Джисон совсем ничего не понял. Вот совсем. Только то, что Минхо — домашний человек. И любить он способен, раз его кошки отличаются шёлковой шерстью, отсутствием пугливости и лёгкой пухлостью. По планировке квартира Ли безумно напоминала Джисону его собственную, отчего в горле комом встал несказанный каламбур. Он слишком уж боялся нарушить сформированные взаимоотношения и наседать со сближением не станет. «Чувствую себя, как дома», — эта мысль так и осталась на кончике языка. — У тебя что, есть кофемашина? Сколько ты за неё отстегнул? — подшучивая, Хан допрыгивает до стула и садится, чувствуя, что ещё клок шерсти оказался на его кофте. — Ха-ха-ха, да столько, что теперь совесть не позволит мне тратить деньги в кофейнях! — Минхо покосился на заурядную белоснежную, будто не тронутую человеком, кофемашину, с прозрачным кейсом капсул наверху. — Знаешь, я когда работал в баре, то у нас тоже кофемашина мелкой лабудой занималась, которую мы втридорога втюхивали. Ты инвестировал в финансовую грамотность, — припомнил свой опыт Хан, изрядно расслабившись в гостях. В доме Минхо ему нравилось: не было такого, что ощущался чужой запах или раздражали мелкие детали, присущие каждой не своей квартире. Джисон пригрелся и душою, и телом. — Ох-х, моя финансовая грамотность тебя точно в волосах уделает! — отвлёкся от размешивания чая в чайничке Ли. Он подошёл к Хану, дабы снять с его коленей Дуни, уже успевшую улечься клубочком. — Не-е-т! Оставь её. Видишь, спит? — Чёрт с вами, — махнул рукой парень, скорее развернувшийся, чтобы скрыть эмоцию. Хан и Минхо умело прятали друг от друга то, что считали неуместным — это стало ясно обоим ещё давно. Впервые Хан не наблюдателен. Он не переживает, не контролирует. Его мозг тает от соприкосновения с внутренним миром Минхо. Пусть и не в полной мере, но Ли понемногу раскрывается по мере разговоров. — Что это за печенье? Мята? Ничего вкуснее не пробовал! — изумился с набитыми, как у хомяка, щеками Джисон. Ли прищурился, смотря с загадкой на гостя и на опустевшую глубокую тарелку в центре деревянного столика с маркерными рисунками на ножках. Хану поплохело от подобного и крошка попала не в то горло. Прокашлялся. Минхо сидел по-настоящему киношно: он облокотил подбородок на тыльную сторону пальцев руки, закинул ногу на ногу и близко наклонил корпус, будто, не чтобы расслышать, а ради удобства. Джисону очевидно — поза совсем неудобная. Зачем? Для чего это всё? — Сам готовил на выходных, уже не знал, как избавиться от них. Идеализм. Хан замечал за собой меньшее волнение и большую уверенность перед таким уравнением, как Минхо. Половину его привычек и образов он разгадал, но оставалась масса важного, чего раскрыть не удавалось никак. Почему Минхо идеальный? Вернее, как поправлял себя позже Хан, Минхо — идеалист. — Спасибо. Надеюсь, что не получится, как с фасолью… — припомнил неловкий вечер Джисон. — Ха-ха, брось. Это выпечка. Парадоксальность набирала обороты: каждый день приносил Хану всё больше информации и вместе с тем открывал новые горизонты для изучения. Минхо – исток буйной реки, впадающей в мировой океан; понять его полностью обычному человеческому мозгу не под силу. Но идеальным это быть не могло. Хан хмурился время от времени, но чаще смеялся над шутками, рассказывал истории и незаметно восхищался другом. — Вообще, я и не надеялся вернуться в танцы. Думал к старости стану брутальным седым барменом, от которого несёт виски и рвотой. Но я встретил Чана спустя годы, чудо! — разоткровенничался Хан, видя всё внимание в сияющих глазах напротив. — Не зря ты меня им, наверное, попрекал. Моя жизнь сейчас такая, какая есть, благодаря нему. Нога, кстати, тоже. Ха-ха-ха! Хан приподнял загипсованную конечность, а Минхо смутился. Он отвёл взор в сторону. — Я сгоряча тогда сказал, прости. Не думал, что ты это запомнишь, — Ли, видно, не нервничал, но точно задумался. — Память хорошая — вот и всё! — Хан не прекращал отмахиваться. — Если тебе будет от этого проще, то я не злюсь и прощаю. И Ли действительно проще. Он опустил напряжённые плечи и благодарно кивнул. После Минхо предложил проводить своего подбитого коллегу, когда чашки на столах так и остались нетронутыми, а напиток в них давно остыл. — Давай провожу, а то со своим отличительным признаком свалишься в какой-нибудь сток или канаву, — последовал в коридор хозяин квартиры. — Ты меня переоцениваешь. Я бы растянулся ещё на твоей лестнице, — Хан осторожно убрал сопящую кошку с коленей, затекших от неизменного положения, и переложил ту на соседний стул. Мохнатая Дуни не заметила подвоха — разве что дёрнула мордочкой во сне. Едва надев кеды, не без помощи Минхо, что раздражённо вздыхал, Джисон выпрыгнул одним рывком на лестничную клетку и покосился корпусом в сторону пролёта. — Я же говорил. У меня нет шансов выжить в этом мире! Хан усмехнулся, а Минхо устало захлопнул входную дверь. — А ничего удивительного. Мои кошки повыносливее тебя будут, -вопреки своим колкостям, Ли взял костыли Джисона под одну, а самого парня под другую руку, практически волоча на себе. — Не думаю, что ты когда-нибудь их так хотел поскорее вынести из дома, как меня сейчас. — Ты съел всё самое стрёмное печенье, которое я когда-либо делал. Откуда я мог знать, что следующей жертвой буду не я? — Минхо расхохотался. Слишком много смеха за день. У Джисона даже пресс с челюстью начинали побаливать. Путь до дома Хана представлял собой извилистые тротуары в каменных джунглях разросшегося новостройками Сеула. Высотки и мелкие парки ненавязчиво напоминали о людях вокруг, коих, казалось бы, и не существовало в интересной компании. Для счастья иногда достаточно и шерсти на одежде, косой улыбки и ветра, бьющего в грудь. - Я завтра приготовлю тебе лазанью. - Да не стоит. - На этот раз лучше предупреди, на что у тебя ещё аллергии. Не хочу, чтобы Чан уволил меня из-за нашей звезды, - подшучивал Минхо, а Хан и не сердился. Небо алело, а вместе с тем обливалось пурпуром. Первые путеводные звёзды проклёвывались сквозь облачный массив, а луна блекло восходила ввысь. Перед подъездом дома Джисона оба замолкли и посмотрели в небо — каждый посмотрел «о своём», но с одного ракурса. Их плечи соприкоснулись в безмолвном восхищении небесным куполом.