Хип-хоп классикой не бьют.

В студии дела обстояли обыденно: вентиляторы под потолком безустанно гудели, охлаждая, нагретое дыханиями помещение, по зеркалам у танцевальных танков стекала влага. По кабинету разлетался запах разогретой резины и сладкого санитайзера. За окнами смеркалось. Хан проводит занятие, и, выдав указание малышам с выполнением парных элементов, присаживается на стул. Он закатывает широкие спортивные штаны, купленные на первую зарплату — старые давно износились. В его обиход уже плотно вошли тейпы. Из-за тяжёлой и спонтанной нагрузки суставы и мышцы начали подводить, а учитывая жанр хип-хопа, не мудрено, что область ног страдает больше всего. Клейкая лента голубого цвета пластом легла над коленом. Хан поморщился от жесткого нажима на больной участок тела. Колкие ощущения, ком в горле и слезящиеся моментально глаза, мысленно отбрасывали танцора к злополучной посиделке с Чаном. В санузел тонкой полосой протискивался свет тусклой коридорной лампочки. Хан лежал щекой на пластмассовом ободке туалета, не отдавая отчёт происходящему. Разумеется, неконтролируемое количество алкоголя, выпитое практически натощак, неизбежно привело к полуживому состоянию. Нос тянул кислый аромат пива и рвоты, находящихся на дне унитаза. Витал едкий запах хлорки и ещё невесть чего, поэтому тошнота никак не проходила. Чан беспокойно заглянул в помещение. — Ты как? Жив? — он присел рядом на корточки. — Да… — Тогда носом дыши. На, вот, — Чан протянул стакан с водой. — пей маленькими глотками. Тут смекта. — Я тебе всё заблевал! — с пьяной грустью констатировал факт Джисон. — Прости меня, брат. По правде говоря, ближе к утру, несмотря на то, что Хан проспал спокойно около получаса, его затошнило. Как-то бывает с маленькими детьми — сразу всё вышло. Естественно, на белоснежную мебель Бан Чана. Уже в процессе Джисон думал о том, во сколько обойдётся горничная. Почему-то в нетрезвом сознании существование клининга и тому подобного стёрлось. Именно образ горничной не шёл до победного. — Живой и ладно. Чан всегда понимал. С того дня Хан решил, что к алкоголю он не притронется. Мера ему неизвестна, рамок и границ тоже. Если он курил, то по нескольку пачек в день. Если пил, то до отключки. Если ел, то пока живот не заболит. Если танцевал, то до состояния стёртых в кровь пальцев. Лучше, в случае с выпивкой, «никак», чем «чуть-чуть». Проще не отходить от нуля, чем вымерять, где по десятибалльной шкале твой предел. Хан не мог не припомнить себе, что свою первую сигарету он скурил сам, однако первый алкоголь попробовал с Бан Чаном. Небосвод Сеула затягивали грозовые тучи. Бан Чан и Хан устроились вдвоём на их «базе»: в городском лесном массиве, на скрытой от всеобщего внимания полянке, заросшей кустами, стояла огромная картонная коробка, снаружи обнесённая досками и палками. Внутри базы подстелена мягкая трава. Мальчишки мечтательно взирали на тучи. Между ними одиноко стояла алюминиевая банка самого дешёвого фруктового пива. — Ну что, — зашипели газы в банке. — За каникулы? Подросток отхлебнул, немного поморщившись. Чан, на пике своего подросткового бунта, пытался попробовать всё и побольше. Подобная тенденция не обошла стороной и его младшего товарища. Ханни с интересом прищурился. — А можно… мне тоже? — он занервничал, так как просить подобное у Чана сродни тому, что попросить у отца прикурить. — Не знаю. Ты ещё маловат для такого. — Пожалуйста? — скорчил жалобную морду младший. — Ну, попробуй. Только не много! — воскликнул он, осторожно передавая алкоголь. — А то не откачаем тебя потом. Джисон глядел на банку, как на золотой билет от Вилли Вонки. Что-то такое, что вечно недоступное, оказалось прямо у него в руках. Запретный плод безумно сладок. — Фу, и люди это пьют? Оно же горло жжёт! — оторопел Хан. Как оказалось — не всё запретное сладкое. — Я говорил. — Зачем тогда люди вообще выпивают, если невкусно? — Любят обманывать себя тем, что пока они пьяные — проблем не существует. Ты только так не делай, когда вырастешь. Лады, Ханни? — Конечно! Я обещаю. — Мы сами выбираем, что в нас войдёт. И в каком количестве. Хан не сдержал обещание. Поёжившись от воспоминаний, Джисон приподнимается со стула и, хоть и волоча ногу, бодро прохаживается мимо рядов своих подопечных, исполняющих движения танца. Подошвы кроссовок шуршали от трения, тяжёлые вздохи детей шли в такт с фоновой музыкой, а автомат с напитками в коридоре урчал из-за приоткрытой двери. Хан начал считать вслух восьмёрками, щёлкая пальцами. Он погорячился ранее о сути своего предназначения. В его работе больше наставничества и педагогики, чем танцев, но Хана это отнюдь не пугало. Ему нравилось закладывать в юные головы не столько танцевальной терминологии, сколько истинно хорошего отношения к своему таланту. Каждый его ученик по-своему уникален и, через подход к индивидуализму, Джисон пытается использовать данный факт в самых благих целях. Дети питают силами: Хан давно не чувствовал себя таким большим и значимым, как на уроках. Его слушают, понимают за авторитет. Ценнее дара и быть не может. Однако работа с детьми имеет побочный эффект, вроде хронического стресса и физической усталости. Если с последним отлично справлялся сон и кофеин, то с первым разобраться не так просто. Раньше, да и в самом начале тренерского пути, Джисон безбожно курил. Но сейчас он пресёк все попытки своего медленного убийства, полностью отказавшись сначала от табака, а затем и от алкоголя. Хан повторяет ученикам: стоп — это тоже движение. Чёткий стоп. Он делает стоп на сигареты. Стоп на алкоголь. Восьмёрка — стоп — пауза — снова в ход. Танцы помогают переживать боль несколько иначе. — Руки — не лапши. Шея — длинная. Смотрим на фронт, а не в свои кроссы! — ругается Хан Джисон, отчётливо пригрозив пальцем. И это работает. Дети тянут стопы, шеи, руки напрягают. Импровизированная летучка обещает быть приятнее, чем раньше. Занятие медленно подходило к концу и, взяв за традицию, Хан, как своих коллег, подозвал детей. — Хомяки, строимся! — такая фраза из уст тренера означала, что малышам необходимо присесть на пол в несколько рядочков, чтобы услышать о своих ошибках и достижениях за занятие. Не только неудачные моменты, но и верные «па» были во внимании. Как по команде, маленькие танцоры приземлились на положенные места: кто-то принялся моментально болтать со своими друзьями, кто-то без ума звенеть спортивными бутылками и пить воду, а некоторые практически упали на пол от усталости. Любопытные родители уже подглядывали в класс, желая так же послушать об успехах своих чад. В любом случае половина из них после урока ещё подойдёт к Хану и будет по максимуму выпытывать из него всевозможные замечания к конкретному ребёнку. Джисон, предвкушая беседу с родителями, повысил тон, надеясь избавиться хотя бы от половины вопрошающих. — Хомяки. У нас не за горами выступление на отборочных национальных соревнованиях. Вам нужно учиться работать с дыханием, иначе на сцене все повалитесь. — Очень душно! — воскликнул Ли, демонстративно указывая на запотевшие зеркала. — Понимаю. Но если мы врубим кондиционер, то вас продует и будете болеть. А значит будете и прогуливать занятия. Дети печально вздохнули, принявшись слушать каждый про себя. Хан кратко в пару предложений подмечал работу каждого. — Джаён, ты умница. Память у тебя отличная, я вижу, что подсказываешь другим. Но ты торопишься, и у тебя всё время куда-то уезжает пятка. Так быть не должно, — шутливо пригрозил Джисон. — Это шнурки виноваты! — Но их ведь завязываешь ты. Завязывай покрепче, иначе буду проверять при входе в зал ещё то, кто и как завязал шнурки. Это все услышали? Детвора в раз кивнула. — Супер. В целом — молодцы. Чисто, живо. Но середина проседает, и финал расползается. Держим спины, как будто у вас под кожей линейка! — Хан сам себе кивнул, убедившись в том, что не пропустил ни одного ребёнка. — Теперь все свободны. До? — Завтра! — скандируют дети максимально радостно. — До? — Свидания! — привычное прощание в две разгоняющие, как на рейв-концертах, фразы, введённые Джисоном, очень прижились в обороте у группы. Каждый по выходе из зала дал звонкую пятерню, прежде чем выбежать к ожидающим родителям. — Хомяки, к мамам-папам — стройной струйкой, по стеночке! Учитель мечтательно глядел вслед рассасывающейся толпе. Его сбоку легонько коснулся последний ученик. Хан едва ли не подпрыгнул. — Ох, Ха Ён, не делай так больше. — Простите. Мальчик замолчал, смущённо сверля пол виноватым взглядом. — Ты что-то хотел? — Да, — неожиданно смело для него самого заявил Ён. — вы забыли про меня рассказать. Хан действительно намерено не критиковал или не хвалил Ха Ёна при группе. С самого первого занятия очевидно: кто из детей здоровым образом относится к замечаниям, а кто не терпит малейшего внимания в свою сторону. Вторым вариантом был Ха Ён, как оказалось. Дерзкий и самодостаточный, он не походил на скромного ребёнка. — Я подумал, что лучше будет сказать тебе лично. Тебе не очень нравится обсуждать свои навыки. Я прав? — обернулся Хан. — Да… — признался танцор. — но я знаю, что это нужно мне. Иначе я не пойму где ошибаюсь. — Мыслишь верно. Ты отлично справляешься. Ты перестал бодаться, и музыка начала тебя слышать. Но ты рано падаешь с акцента. Досчитывай до конца. — Я стараюсь, но оно само как-то. — Ты — хозяин своего тела. Скажи «стоп» и оно встанет. Потренируйся. — Спасибо. Ха Ён сухо кивнул и удалился из помещения. Хан вдохновенно поглядел на толпу и наконец вышел в фойе, дабы проследить за тем, чтобы каждого ребёнка забрали родители. Студия находится хоть и в центре, но от того близ различных клубов. Ситуации бывают всякие и в тёмное время суток Джисон старается уследить за тем, чтобы дети не уходили одни. Так, обмолвившись парой слов с интересующимися мамами и одной бабушкой, Джисон выдохнул. День выдался непростой, но достаточно продуктивный, чтобы быть довольным самим собой. Проходило время, а вместе с ним улетучивались вредные привычки, которые вытеснялись более полезными ритуалами. Приятная нега прокатилась по телу тренера, и он потянулся. За администраторской стойкой стояли Чонин и Сынмин, мило беседуя. Чонин, как и всегда, уходит раньше всех. На его плече красовалась спортивная сумка, а на голове тонкая шапка. — Ну, как вы? — наконец обращается Хан к коллегам. Парни отвлекаются и приветливо вступают в разговор. С Сынмином и Чонином по-особенному было спокойно. Самое то после стресса. — Весь день думал, чем закрою гештальт от проигрыша наших на матче с Японцами, — опечаленно отозвался Ян. — Обосраться там, где туалетами не пахнет — похвально! — поддержал тему Джисон, вспоминая, как вчера под футбольный матч скролил сайты по поиску жилья в Сети. — Так ты видел, что они вытворяли? Хорошо сами себе не забили… — Как хорошо, что я не в этой теме! — усмехнулся Сынмин, засовывая какие-то бумаги в измельчитель. — Это точно! — подтвердил Хан и невольно обернулся. — А как они в пенальти… Как оказалось не все дети ушли. На миниатюрном кожаном диванчике возле окна сидел Ха Ён. Болтая ногами, мальчик оглядывался то на окно, то на дверь. — Чонни, потом обсудим? У меня тут не всех забрали, — кивнул Хан, указав на Ёна. — Давайте, споки-ноки, труженики! — пожал руки товарищам Чонин и покинул студию, звонко хлопнув дверью. Джисон неловко присел рядом с учеником. — За тобой ещё не пришли? Мальчишка отрицательно качает головой. Хан молча пожимает плечами и практически впервые за день заходит в свой телефон. Время позднее. Странно, что родители ребёнка задерживаются. Возможно, застряли в вечерних пробках. Палец скользнул по экрану вбок. На календаре конец месяца. Хану через пару дней выезжать из квартиры. Денег в большом количестве нет, как и дешёвой квартиры. Скорее всего, несмотря на свою гордость, придётся проситься жить к Чану, хотя бы на время. На главном экране несколько уведомлений от куратора педагогических курсов — ему предстояло пройти несколько тестов по пройденной первой теме в офисе компании. Практически половина заработной платы автоматически отстёгивалась на оплату сертификации, для работы с детьми. Хан сам периодически вспоминал вроде недавние, но такие далёкие и не столь привычные времена работы в баре, когда за красивую улыбку и вежливость ему могли всунуть чаевые, равные дневному заработку в танцевальной студии. Но он выбрал дело сердцем и шёл по намеченному пути. Часы тикали. Сынмин продолжал шелестеть бумагами и пританцовывать от музыки в большущих наушниках. Родители Ха Ёна так и не появлялись. Джисон листал ленту социальной сети, пытаясь хоть как-то сбросить груз нервозности. По вздохам маленького танцора стало ясно, что он тоже не в восторге от сложившейся ситуации. — А вы… — начал разговор тихо Ха Ён. — вы домой не идёте? — Уже темно и я должен проследить, что тебя заберут взрослые. Такова буква закона. Минуты тянулись, кажется, часами. Хан уже начинал зевать от усталости и монотонной обстановки, как голос мальчика вновь его потревожил. — Можно с вашего телефона позвоню маме? — опустив взгляд, попросил Ён. — А, да, конечно, — Джисон открыл панель для набора номера и передал смартфон. В голове же воспоминания не давали покоя. Как родители могут забирать детей? Уходить самым последним — худшее чувство на свете. Ощущение брошенности, одиночества и того, что тебя не ждут даже дома. Маленького Хана часто забирали из детского сада слишком поздно, когда он уже сидел в здании на посту у охранника и фонари в округе не горели. Наверняка, Ха Ён испытывает нечто похожее. Сердце за подопечного у тренера обливалось кровью. Желание выйти покурить в подобные моменты усиливалось, однако одной мыслью о предыдущих «неделях чистоты» подавлялись. Мальчик перед тренером несколько раз набирает разные номера, поджимает губы, выслушивая долгие гудки. Трубку не взял ни один абонент. — Ясно, за мной опять не придут. Я тогда пошёл, — уже поднялся со своего нагретого места Ха Ён. — Стоп. Куда собрался? — аккуратно, но крепко уложил ладонь на плечо ученика Хан. — Я же сказал, что отдам тебя только взрослым. Ты не можешь уйти один. — Да тут недалеко. Я сто тысяч раз один ходил уже! — уверял парнишка. Хана осенило. Дети в студии с обеда и явно толком не ели. В голову пришла идея, как убить двух зайцев. — Тогда сделаем так: я делаю тебе чай и ждём ещё немного твоих родителей. Всякое бывает. Напиши всем родственникам, которые могут тебя забрать. Ха Ён удручённо выдохнул, понимая неизбежность всей ситуации. Он принялся набирать на телефоне преподавателя очередной номер. — Сынмин, приглядишь? — подошёл Хан к стойке администратора. — Я пойду хоть вещи соберу. — Лады, — показал большой палец занятый администратор. Сынмин из разряда тех, кто приходит до открытия и уходит до закрытия. То ли без личной жизни, то ли без чувства меры и жалости к себе. Хан пока не разобрался. Он удалился в тёмный коридор классов. Свет лишь сочился из пары прикрытых дверей. Усталость накатывала пластом, но сдаваться — не в привычках упёртого тренера. Сумка печально лежала у выхода в классе. В ней: полный термос с ромашковым чаем, так и не тронутый за день. У зеркал брошены две спортивные резинки — две попытки размять болящие мышцы на ногах. Коробка тейпов-пластырей на преподавательском стуле — уже для поддержки тех самых несносных конечностей. Мокрое полотенце — на спинке того же стула. Его точно стоит кинуть в стирку, пока Джисона ещё не выбросили с квартиры. Замок на сумке резво свистнул, после чего она оказалась на плече тренера. Хан провернул ключи в замке и побрёл назад. Делать нечего — дети учителей становятся немного их ответственностью, в случае чего. — Держи, пока ждём, ты наверняка проголодался. Сахар нужно поднимать, — Джисон протянул подопечному злаковый батончик и термос с чаем. — Не стоит! Я не голоден. — Я настаиваю, вы тут с обеда, а ты ничего не ел. Мальчик помялся. — Пожалуйста, Ха Ён, тебе нужно перекусить. — Хорошо. Спасибо вам, — Ха Ён скромно принял термос и упаковку с батончиком, а по глазам его видно было, что он голоден. Сверкали так, что страх брал. — Приятного аппетита. — Спасибо! — уже более живо откликался ученик. — Ты написал кому-то ещё? — нервно глядя на часы, уточнял преподаватель. — Да, тёте и отцу. Но они не отвечают. — Давай посидим недолго, если за тобой не придут, то я тебя провожу? Темноволосый парнишка оторвался от поедания сладости, с настороженностью глядя на учителя. — Я и сам мог бы дойти… Тут всего ничего. — Никак, Ён. Правила, — уточнил Джисон. Он и сам не в восторге от такого времяпрепровождения — последний поезд в сторону его дома отходит через пол часа и оставалось либо верить, либо тратить деньги на такси. Дешевле, конечно, заночевать в студии. Прикидывая варианты, Хан покусывал щеки изнутри, пусто смотря на стену. С другой стороны, когда решаешь проблемы детей, окунаешься с головой в работу, свои переживания перестают догонять, точно оседая дымкой где-то неподалёку, не мешая жить. — Скажи честно, кто-то придёт или ты стесняешь сказать, что нет? Не бойся. Всё нормально. Мои родители, когда я был маленьким, тоже задерживались на работе, — без нажима, рассказывает Хан. — Ну… — задрожал голос ученика. — если мама не берёт трубку, то она не сможет. Мальчик отложил полупустой термос и оставшуюся обёртку. — Так, долго идти? — Не знаю, — жмёт плечами Ха Ён, называя после адрес. В голове тренер прикидывает: минут пятнадцать спешной ходьбы. — Пятнадцать минут. — Видите? Недалеко. Я бы лучше сам дошёл. — За пятнадцать минут можно слона вымыть и хвост ему заплести. Но сейчас темно и небезопасно. Пойдём вместе. — Я пойду сам. — Нет уж. Давай я напишу твоей маме, что я сам тебя приведу, чтобы она не волновалась? — риторически обратился Джисон, уже набирая сообщение на экране смартфона. — Она и не волнуется, — утвердительно произнёс ребёнок. Он неторопливо накинул на плечи вязаную кофту, поправил кепку и красный потёртый рюкзачок. — И всё? Ты не замёрзнешь, боец? — нахмурился Хан, что сам был одет в тёплый бомбер с шарфом, так и не отданным Минхо. В привычку как-то вошло и забылось, что вещь была чья-то. — Нет. — Надень мою куртку? — Нет. Хан тяжело вздохнул. Сам помнил, как его в детстве, а особенно в переходном возрасте невозможно было переспорить. Давить Джисон в любом случае не станет. Малыш и так наверняка не в восторге от перспективы быть последним ребёнком, которого будто бы забыли. Тренер себя успокаивал: «Может, мама на смене. Может, пробка. Старшие — если есть — на подработке. Сорванные планы — привычная рябь». Главное — не дать ребёнку почувствовать, что он — последний пункт в чьём-то списке. Хан сам помнил, какого быть последним из забранных в детском саду и в школе детей. Горечь сразу охватила сердце: и за себя, и за подопечного. Ледяной ветер огрел мальчика и тренера, покинувшим студию. На улицах стемнело: лишь тусклые неоновые вывески и жёлтые фонари на кромке дорог освещали бесконечные закоулки района. Пройдя пару метров, Ха Ён начал стучать зубами. Всё же, не закалённый. На его плечи упал большой кожаный бомбер тренера. — Нет! — воскликнул ребёнок с потрясывающимися губами, — Мне не холодно! — Нам не нужно, чтобы ты болел. Успокойся, всё нормально, — убеждал того Хан, постучав по плечу. Ученик успокоился, всё же пригревшись под тяжестью тренерской куртки. — Как у тебя дома дела? Кто встречает обычно? — аккуратно поинтересовался Джисон, мечтательно вглядываясь в россыпь белых искорок — звёзд на небосводе. — По-разному… — скомкано ответил Ха Ён. От подобных диалогов ему мало приятного — такое видно сразу. Хан понял ошибку и попробовал другой подход. Глаза зацепились за пару звёзд, летевших в никуда. Можно загадать сразу два желания. — Знаешь, я рос в районе так себе. По тёмным улицам тоже шарился один. У нас даже фонарей таких, — кивнул вверх Хан, — не было. Но у меня был… друг. С тех пор, как я его нашёл — я никогда не один. Ребёнок восхищённо ахнул. — Круто… Настоящий друг! Я бы хотел иметь много хороших друзей. По асфальту шурша проскользнул одиноко пакет из круглосуточного супермаркета, а Джисон размышлял о том, где бы он оказался, если бы не Бан Чан. Был бы он избит в клубе? Был бы в колонии для трудных подростков? Умел бы он танцевать вообще? — Иногда достаточно парочки, но очень хороших друзей. — Парочка у меня есть! — воскликнул Ха Ён. — В школе со мной не очень дружат. Мы не богатые. А тут, в студии, все как будто равные. Я здесь… не один. — Это хорошо! — А у вас есть друзья, кроме одного друга того? — изумился ребёнок. И Хан задумался. А кто, кроме Бан Чана? И в самом деле, наверное, есть. Благодаря Феликсу и Хёнджину он социализировался в коллективе, начал с ними снимать в тик-ток и смеяться в перерывах; Сынмин — это тихая опора за стойкой, при чём, не только Джисону; Чонин сразу стал другом-сплетником, тем, с кем можно было разделить и переживания; Чанбин не жалел советов и древних анекдотов, а Бан Чан — некровный старший брат. — Да, я дружу почти со всеми учителями студии. — Кроме кого? Кроме Минхо сонсэнним? — в лоб и без задней мысли спросил Ён. Хан остолбенел. Не уж то все дети такие чувствительные эмпаты? К какому возрасту это притупляется? — Мы с ним просто коллеги. Иногда бегаем по утрам. — Понятно. — Почему решил, что именно с ним? — Я слышал, как вы ругались за кабинет. До вас Минхо сонсэнним ладил с нашей старой тренершой… Лина сонсэнним. А потом пришли вы и… по-другому стало. Я тоже расстроился, что Лина уехала. Но не так, как Минхо. У Джисона в груди что-то сжалось. Наверняка, если бы Ха Ён сказал чуть больше, то сердце лопнуло и растеклось красной жижей по нутру. Кто для Минхо Лина Чой? Из-за этого он зол? — Знаешь, Ха Ён, все взрослые немного странные. Мы часто не понимаем себя. Такая детская проницательность теряется с годами и вот уже Хан, сам для себя, понял, что не он воспитывает детей, а дети его. — И я тоже стану запутавшимся взрослым? — Я думаю, что ты будешь мудрее, -признался Хан, глядя на подопечного, как на своё отражение. Всё в ученике: отсутствие родительской фигуры, замкнутость, острота в выражениях, хмурость, старая одежда не по сезону, следование за наставником — всё это и про самого Хана, такого же маленького внутри, как и многими годами ранее. Путь завершён. Ха Ён и Хан остановились у среднего домика на конце улицы. — Спасибо, что проводили. — По-другому никак, Ха Ён. Был рад поболтать с тобой. Белый домик с тёмно-красной черепицей был пуст: свет не горел ни в одной из комнат, дворик с пластиковым велосипедом на лужайке пустел, а почтовый ящик, едва покосившийся, дребезжал от ветра. — Хан сонсэнним, извините, что я не уважал вас. Вы хороший. Я стал вас понимать, — признался, чисто и искренне юный танцор. Он обнял учителя и, отдав бомбер, помахал на прощание, спешно забежав сначала за калитку, а затем и в дом. — Спасибо. Когда в прихожей загорелся свет, Хан наконец развернулся и, воткнув наушники в уши, побрёл неспешно к студии, рассуждая о своём. На поезд он всё равно уже опоздал, но подумать о насущном — никогда не лишнее. Закрепился в голове ярлык с Линой Чой. Он не видел её в глаза, но уже думает о ней чаще, парой, чем о себе. Тысяча «кто?» и ни одного намёка на полную истину. — Ноль — это тоже выбор. Ноль сигарет. Ноль алкоголя. Ноль вспышек. Но не ноль страхов. Минхо сердится не на меня. Сердится на пустоту после Лины. Кто она тебе была? — обращается в своей голове к коллеге Хан. Ночь плотнеет, вывеска студии блестит на парковке, отражается в лужах, а тяжелый телефон в кармане так и не брякнул хотя бы одним уведомлением. В окне второго этажа туда-сюда шастает фигура Бан Чана — добрый маяк гнетущей ночи. Он, наверняка, как и всегда, увезёт друга вновь.