Хип-хоп классикой не бьют.

Вечер стремительно поглощал танцевальную студию. За окнами смеркалось, жалюзи шевелились от небольшого сквозняка, а помещения пропахли к завершению дня лаком и потом. Медленно тянулись оставшиеся часы работы. Джисон вымученно попрощался с учениками. Он не удовлетворён от урока. Всё время занятия он размышлял о колких словах коллеги, грызя ногти и полностью теряясь внутри себя. Связь с реальностью мутнела от переживаний. В мыслях проносилось эхо того злосчастного шёпота. — Возможно, я и правда не гожусь. Вон, жирок поднакопил, курить начал, а теперь хожу и чешусь, — про себя говорил Хан, прогуливаясь по коридору здания. Оно опустело, практически все смотались ещё до вечернего времени. Джисон, вопреки своим желаниям, не зашёл поблагодарить Феликса за отличную работу с группой. Под сердцем скреблись голодные кошки, но гордость встала выше всякой морали. — Я такой дурак! И как я мог поверить, что человек, которого я десять с гаком лет не видел, вдруг мне поможет. Он запихнул меня в мясорубку без права выйти, — уже сам новенький понимал параноидальность хода своего внутреннего монолога, но развивать его не перестал. Обида гложет сильнее, чем когда-либо. Хан практически поверил в то, что действительно обрёл друзей. Однако даже старый товарищ не защитил его шкуру от нападок Минхо. Возможно, он и был прав. Подобная двоякость разочаровывала больше всего. Стыд и злость на своё эго не давали покоя. За администраторскую стойку только что явился Сынмин. Он запыхался, но, как и обычно, весел и непоколебим. На его зелёном вязаном жилете паслись вышитые овцы. Наверняка, судя по характеру, в прошлой жизни Ким Сынмин являлся беззаботным пастухом. Появление коллеги ненадолго приподняло настрой, пока ситуация с подслушанным в наглую разговором вновь не вернулась в память. — До завтра! — улыбчиво прощается тот, махая ладонью. Хан уже ни в чьём хорошем отношении не уверен. — Пока, — холодно бросил он и поспешил на выход, придерживая лямку спортивной сумки. Возможно он в моменте был груб с тем, кто уважал его, кого уважал он сам, но таков характер от плохого воспитания. С ним Хан ведёт борьбу всю свою жизнь, как солдат на минном поле — сам не знает, когда подорвётся. На парковке у ворот, под проливным нескончаемым дождём, Джисон мечется, буквально терзает себя самого. Закурить очень хотелось, прям-таки дёсны чесались, а кишки в трубочку сворачивались. Всё бы ничего, но Хан бросил и около недели, с тех пор как вручил Чонину пачку сигарет, не выкурил ни одной. Он сжал кулаки, едва ли не с треском. Соблазн был. Ливень напропалую стучал, ударяясь крупными каплями о бомбер Джисона. Капюшона не предусмотрено, так что голова нещадно вымокла. Кажется, ему суждено если не уволиться, то уйти на больничный с ангиной. Хан всю свою жизнь начинал болеть с горла. Джисон развернулся в обратную от автобусной остановки сторону и хотел пойти к круглосуточному мини-маркету, как его окликнули. — Ханни, давай подвезу? Родной голос ножом врезался в спину. Бан Чан звал его, как ни в чём ни бывало. Хан обернулся, очень нехотя. — Промокнешь же! Садись скорее, — Чан открыл переднюю дверь салона своего автомобиля. Предательства парень натерпелся, а потому прощать ещё один акт лицемерия не желал. — Нет. — Это был риторический вопрос, — усмехнулся директор, стоя под зонтиком. — Я сказал уже, — вскипал Хан.- что не сяду. На автобусе доеду, спасибо за заботу. В глазах Чана, искрящихся даже в вечерней мгле, читалось неподдельное удивление. Джисон же продолжал злиться, уже больше от того, что за пару минут успел промокнуть до нитки. — Что-то случилось? — Ты мне слишком много помогал. Мог не брать в студию, если я профнепригоден! — от обиды воскликнул Хан. Ещё немного, и он наверняка бы топнул ногой, подобно скандальному подростку. Бан Чан нахмурился и кивнул в сторону авто. — Я не поеду. У меня автобус. — Садись, — грубо отозвался Чан. — истеричка. Джисон немного подумав сдвинулся с места. Всё так, как и много лет назад: Хан обижается, Чан злится, а затем все мирятся. Мозг позитивно воспринял паттерн из прошлого. Он молча уселся на пассажирское кресло около водительского и аккуратно закинул тряпичную, на сквозь пропитанную влагой, сумку на заднее сиденье. Чан так же садится, предварительно захлопнув чёрный зонт. Он заводит машину и включает печку. — Что это за цирк только что был? — устало потёр переносицу Чан, ещё не снявший, видимо, после работы с бумагами, очки. Слово «Цирк» Хан Джисон ощущал по-своему. Цирк — это не аромат попкорна, надувные шары, липкий пол и забавные клоуны. Фразы с таким словом он слышал только от одного человека — Чан не изменял своему репертуару. Около семнадцати лет назад у них с Бан Чаном был один инцидент, породивший устойчивое ситуативное выражение. Хан, что ему свойственно, распсиховался за выполнением домашней работы. Математика никогда не поддавалась ему в полной мере: то минус забудет, то число «в уме» посеет, то помарку непозволительную сделает. Тогда он покинул дом поздно вечером и молча отправился на улицу, желая остыть. На крыльце своего дома сидел перемазанный чёрной краской Бан Чан, подкручивая колёса велосипеда. Джисон не знал почему, но побрёл к своему товарищу. Злость нужно было выплеснуть. — Привет, Ханни. Ты чего вышел? — Не твоё дело! — Не понял? — Что слышал! Вышел и вышел. Ты важный такой, — Джисон будто специально задирал, нарываясь на конфликт. В школе он так и делал: провоцировал одноклассников на драки, дрался и успокаивался. Сублимация не выборочная штука. Такая привычка сложилась. — Ты чё грубый-то такой стал? — удивился Чан, поднимаясь со ступеньки. Он выпрямился в полный рост и прихватил Хана за ухо, практически приподнимая того над землёй. Уже тогда он, кажется, понимал, чего хочет добиться его друг, и без того с непроходящими синяками. Бан Чан был и есть на мысль умнее, на душу добрее, на голову выше и на пол сердца храбрее. — Если будешь закатывать истерики, значит — круг вокруг дома! — Это нечестно! — А кто сказал, что будет честно? Чан воспитывал неотёсанного пацанёнка, как сам умел и видел: не без силы, но с умом. — Хан, почему ты отказывался? Мне твои больничные не нужны. — Я хочу уволиться. Три слова, одно предложение. Тишина, повисшая в воздухе, была беспощадна разрезана резким высказыванием. — Ты устал? Я могу попросить Сынмина перестроить твоё расписание и… — Бан Чан заботливо и тихо продолжал выдумывать альтернативы. — Нет, я хочу уволиться, — попросил Хан. — потому что я — плохой учитель и сотрудник. В моменте словно стало слышно, как бурно заработали шестерёнки в голове Чана, как он напрягся, откровенно не понимая собеседника. — Нет. Джисон не контролируя, принялся ковырять кожу около ногтей, собираясь с силами. Сейчас, в нём взрослом, нет столько сил на споры и выяснения отношений. Все вспышки гнева резкие. Они проходят так же быстро, как и приходят. Ему труднее доказывать что-то Чану, когда миллион экзистенциальных тем остались нерешёнными в сознании. — Я знаю, что так нельзя, но я подслушал ваш разговор с Минхо. — Так? — Он сказал, что я никудышный специалист, ты согласился, — крепко сцепив в замок руки, Хан продолжил. — а я и до этого знал, что это так. — Стой-стой! — поднял руки в жесте «стоп» Чан. — Ты хотя бы до конца дослушал? Джисон умолк. Он не имел привычки вычленять из всего максимум — что увидел, то и забрал. Отрицательно покачав головой, парень осознал, что погорячился, от чего стало ещё стыдливее за свой эмоциональный всплеск. Ему давно следовало зарубить себе на носу, что он взрослый, а истерики — удел младшего поколения. — Ханни, послушай. Ты хороший специалист. Разве стал бы я брать в студию человека без навыков, если это убыточно? — Нет… Чан продолжил, постукивая пальцами по панели управления, немного нервно. — Разве стал бы я помогать, если бы это ничего не значило для меня? Хан вновь кивнул и опустил понурый взгляд. Его совесть, кажется, сгрызала его от самых пяток, а душа почернела на десять оттенков. — Понимаешь, Минхо — та ещё заноза в заднице. Но он профи и гений. Я не готов терять такой ценный кадр, только из-за его… — Бан Чан подбирал слова. — Дерьмового характера? — смело заявил Хан. — Да. — Я видел его уроки, и он правда очень крутой, но всё же, он только меня не любит. Почему? — Джисон вопрошал, не понимая ситуацию совсем. Доброта, исходящая от друга, снизила градус внутреннего напряжения. — Я, если что, и позвал его на разговор из-за ваших ситуаций с залами. Сделал трудовой выговор. Автомобиль тронулся. Чан устремил взор на дорогу, но не переставал поддерживать разговор. Хан и не заметил движения. Фокус его внимания был смещён на поступок Чана — показательный, твёрдый и поистине верный, как может показаться. Джисона удивил тот факт, что он выведал о разногласиях сотрудников и нарушениях правил. — Откуда ты узнал? — Так скажем, твой неравнодушный коллега пожаловался, что ты — жертва буллинга. Я, конечно, сразу не поверил, ты не подумай! — Бан осторожно крутил руль, с лёгкой улыбкой повествуя. — Ха-ха-ха! — Я ведь знаю, что ты за всю жизнь половине Сеула носы поразбивал, даже мне. А тут травля, так и ещё от Минхо? Очень уж… не очень, короче. За окнами постепенно прекращался дождь, ровно как и улетучивалась паника Хана. Рядом с Чаном, подобному родительской фигуре, Джисону становилось однозначно легче. — Так, и? — Пришлось потребовать реальные доказательства нарушений. Я, если честно, в шоке, что ты ещё не набил ему морду. Несколько упоминаний прошлого в одном ряду изрядно напрягали. — Чан-хён, я давно не занимаюсь таким. Я вырос. — Вырос и стал терпилой. — Может быть. — Я не помогал тебе просто так. Ты трудолюбив, ресурсен. Если хочешь — сделаешь. Вот, что я хочу сказать. Джисон понимает: Чан видит его усилия, даже маленькие победы — и это подкупало. Все сомнения исчезли. — Ты правда отвезёшь меня домой после всего этого? — откинулся на сиденье Хан, переставая щёлкать пальцами. — Вообще-то я думал, мы поедем ко мне. — Почему? — Нужно обсудить многое за бутылочкой чхонджу. — Нам завтра на работу, — констатировал факт Хан. — Нет. Завтра спортивный фестиваль, забыл? Дети все на забегах, мероприятиях. У нас выходной, расслабься. — Лады, — ответил Джисон, практически засыпая, он прикрывает веки. Стресс, физическая нагрузка и борьба с зависимости изнуряют организм больше всяких сигарет, алкоголя и наркотиков. Проще скатиться со склона, чем подниматься в гору. В глубине души Хан лыжник или альпинист — пока он не решил. Наблюдая за прикорнувшим Ханом и прикинув, что собеседник теряется, Бан Чан вновь заговорил. — Ты всем нравишься, правда. Даже Минхо. Затуманенный сонный мозг Хана среагировал на триггерное имя, но он не подал виду. — Он может показаться сукой, и это, в целом-то, так и есть. Но он нормальный парень, если разобраться, просто со своими тараканами. — Мадагаскарскими, — буркнул Джисон. — Да-а. Он ведь хвалил тебя на том мастер-классе в Сокчхон, но только потому, что не знал, кто ты такой. Сейчас знает, а поэтому егозит. Да и у него есть свои мотивы… — мутно завершил свою тираду Бан Чан. Автомобиль остановился. Хан очнулся, даже взбодрился от резкого торможения и ветра из открытой двери у водительского места. — Пошли, спящая красавица. Будем отмечать. — Что отмечать? — потёр глаза Джисон, вываливаясь еле-еле из машины. — Как что? День спорта. Шучу. Просто тут без алкоголя не поговорить, если честно, — признался Чан, а полегчало Хану. Не повод к алкоголизму, а, значит, веская причина для культурного вечера в доме старого товарища. — За мной! — Есть, сэр! — зашагал Хан, ещё до конца не проснувшись после небольшого перерыва своей мозговой активности. Ветер, быстрый, промозглый и порывистый, забирался под промокшую футболку, похолодевший бомбер, путался в волосах. Джисон представил себя солдатом на службе, чинно исполняющим приказ в непогоду. Так, друзья быстро добрались до жилья Чана. Небольшие, но уютные апартаменты минималистичны. Присутствие в вылизанных комнатках жителя выдавали лишь личные вещи Чана, покоившиеся на разных поверхностях. — Немного не убрано, всё-таки холостяцкая берлога, — объяснился Бан Чан, проходя на кухню. — Моя холостяцкая берлога, по сравнению с твоей — помойка. — У тебя милая квартирка в спальном райончике. — Спальном, потому что там все квартиры размером с твою спальню, да? Ха-ха-ха, — неловко пошутил Хан, аккуратно усаживаясь на белоснежный диван. В доме его друга детства всё такое сверкающее от белизны и стерильности, как на Северном Полюсе. Парочка игр в дисках, приставка, валявшиеся на полу спортивные шорты и повязка — все они раскрывали Чана. Он не поменялся. В его детской комнате идентично. — Поспишь на этом диване? Утром тебя домой отвезу, — предложил Бан Чан, мучаясь со штопором. «Поспишь на этом диване?» — говорил маленький Чан маленькому Хану, когда те устраивались ночёвки. Родители Хана не были в счастливом браке. Они до ночи работали, а позже, по возвращении домой, практически всегда начинали ругаться. Драки, склоки и крики напрягали и без того тревожного мальчика, потому, как-то раз, Джисон упросил родителей на ночёвку в доме Бан Чана, так как его семья обладала полностью противоположным паттерном поведения: мягкие, добрые и тихие люди. Всю ту незабываемую ночь они пили чай, ели попкорн, на который откладывали деньги со школьных обедов, играли в старенькую приставку, по многу смеясь. Под утро оба уснули на диване в гостиной, предназначенном для одного Хана. — Ты уверен? Я могу на такси уехать. — Успокойся! — воскликнул Чан, одновременно с тем выдёргивая пробку из бутылки. Прозвучал характерный хлопок. — Не угрожай, ха-ха! Идиллия рядом с Бан Чаном для Хана всю жизнь становилась нерушимой стеной. Будто у них не было многолетней разлуки. Алкоголь наполнил имевшиеся в доме стеклянные стаканы. Парни чокнулись, стремительно хмелея от каждого глотка. Как факт, изнурённый человек опьянеет быстрее отдохнувшего. Таким образом: стакан за стаканом, глоток за глотком. — Я боялся, что не впишусь в вашу тиму … — пробубнил Джисон, закусывающий сельдереем, — всё-таки у вас сформированный отряд… а я тут вылупился. Бан Чан подумал, хотел сказать, но Хан перебил его резким взмахом руки. — Но с Чонином я сразу поладил. — Он гедонист, с ним не трудно, — замялся Чан, вглядываясь в мерцающие в полумраке грани стакана. — общаться. По Чану не трудно отличать его состояния: будь то болезнь или опьянение, он краснеет. Румяные скулы начальника и расслабленный прищур выдавали градус выпитого. — Гедонист? — выпучил глаза Джисон. — Это которые в парках ходят в плащах и… — Нет! — воскликнул Чан, чуть не перевернувший тарелку с импровизированными закусками. На самом деле трудно было назвать шматок сельдерея, старое яблоко и зубчик чеснока достойной закуской для дружеской посиделки, но не то чтобы в доме работящего холостяка была достойная альтернатива. — Свои агрега… агреган… агрегаты, — выговорил кое-как Чан, — показывают эксгибиционисты. А он гедонист. — Не понял. — Ну, в своё удовольствие всё делает. — Понял, — угомонился Хан, отпивая со дна своего стакана. Бан Чан несколько задумался, опираясь на спинку дивана. Друзья расположились по разные стороны, но, будто бы, и сантиметра между ними не было. Разговоры о «своём», родном и слишком личном, не утихали, а басистый смех лишь всё больше раздражал соседей. Чан приподнялся на локтях, предварительно оставив на подлокотник свой напиток. — Ты так-то… всем нравишься. — Ты льстец, — отмахнулся Хан. По правде, несмотря на свою слабость к критике, даже конструктивной, Джисон терпеть не мог похвалу. Казалось, будто всё адресованное ему — обман. — Я не вру! Ты нравишься всем, Ханни… Из всех — ты наименее проблемный. — У тебя команда породистых, а я дворь. — Да конечно! — воскликнул Бан, — Сынмин… ох, терпел все мои запросы. Молча! А потом понял, что не выдерживает нагрузки и взорвался. Скандал похуже, чем с тобой. — Чё, серьёзно? — Так, а я о чём? Он бросил в меня свинью-копилку и поклялся, что подаст на меня в суд. — Что ты у него просил? — насторожился по-детски Хан. — По неопытности свесил все отчёты, админство и пару классов. — Ого… — Сила в том, чтобы вовремя признать свою слабость. Не будь, как Сынмин. Оба умолкли, молча переваривая некий философский проблеск в дружеской пьяной дискуссии. Хан — ловил взором огни ночного города, слабо мерцающие за приоткрытым окошком, думая о том, как Сынмин сильный. Чан — переживал о судьбе студии. Может не так связно, но, судя по нахмуренным бровям и сложенным на груди руками, всё-таки нервничал. — На самом деле я не хочу уходить. — А? — отвлёкся от размышлений Чан. — Мне нравится студия. Да и почти со всеми я… общаюсь. — Не переживай за то, что слышал днем. Минхо тебя раньше даже хвалил. — А сейчас я его мальчик для битья, кажется, — додумался Хан, переосмысляя всё произошедшее между ним и коллегой. — Но он тоже тебя… — отхлебнул из стакана Чан. — любит… — Его напрягаю не я, — развивал ход мысли Хан. — А что же? — То, что я работаю. У вас. Работаю. На должности... Чан рассмеялся над путаницей в словах Джисона, а тот расхохотался в ответ. В тот вечер и до самого утра, как и в детстве, они уснули на одном диване. Болтали до того момента, пока языки не начали заплетаться окончательно. Красота дружбы в мелочах, таких как закинутая на вашу голову чужая нога и не противный перегар.