Двуединое

      Его пальцы скользят вдоль изящного изгиба тонкой лодыжки, очерчивают выпирающую косточку и поднимаются выше, к запрятанной под длинной юбкой голени.       Сатору прислоняется лбом к колену Маюми.       В неверном свете, под косыми лучами солнца, Маюми таяла вовсе, растворялась, сама обращалась слепящим глаза светом, множеством сверкающих белёсых частиц. Ниспадающие вниз белые пряди впитывали солнечный свет и всё сверкали холодным звёздным блеском. Казалось, протяни руку, как она пройдёт сквозь, коснувшись лишь жёсткого дерева за её спиной. Мутные, подёрнутые молочной дымкой глаза рассеянно смотрели — но, конечно, смотреть Маюми не могла — куда-то поверх его головы. Лицо её, чертами идеально схожими с его, было расслабленным, а длинные почти прозрачные ресницы чуть ли меж собой не слипались.       Ну разве его сестра не прекрасна?       — Хочешь спать, нее-сан? — он оставляет смазанный поцелуй в том месте, к которому секундой назад прижимался лбом и широко улыбается.       — Если только немного? — она зевает, прикрывая рот ладошкой.       Сатору кажется, что прелестнее этой картины ещё не видал.       — Тебя понести? Вдруг ещё упадёшь, я тогда заплачу, — он притворно всплакнул, шмыгнул носом и ухмыльнулся.       В тон ему Маюми ужаснулась:       — Не может быть! Что мы тогда будем делать?!       Он спускается ниже руками, нежно оглаживая маленькую, хрупкую ступню, разминает аккуратные пальчики и наконец натягивает на неё ботинок, завязывая шнурки милым бантиком. Неохотно, с каким-то разочарованием, оседающим на языке разъедающей кислинкой, он отпускает ногу Маюми, позволяя поставить её на пол.       Сатору оглядывается через плечо.       В дверях на выходе из общежития тёмным размытым пятном застыл Сугуру, на лице которого появилось странное, вопросительное выражение лица: он вскинул брови, как если бы ему хотелось задать какой-то вопрос.       — Что? — в миг покрывается Сатору шипами.       Что-то в том, как Сугуру застыл, неловко держась за дверной косяк, в том, как он молча вскинул брови, ему не понравилось. Сатору сам не понял, что в это мгновение почуял угрозу, дохнувшую гнилью в затылок. Но даже пойми он, от чего так напрягся, всё равно не нашёл ни одной причины для подобной реакции.       Что вообще могло вызвать у Сугуру вопросы?       — … ничего, — Сугуру берёт себя в руки.       Смятение, однако, повисло в прихожей общежития, где Сатору помогал сестре обуваться.       И липкой паутиной застыло оно в солнечном свете, падающем из дверного проёма в прихожую, плотным коконом окутывая застывших студентов.       — То-то же, — он хмурится, но хмурость сразу слетает, стоит ему вновь повернуться к Маюми.       Да, её звёздный блеск не померкнет и не погаснет. Сатору убеждён — это невозможно.       Он поднимается одним слитным, резким движением и подхватывает её за тонкую талию, помогая подняться. Её худенькие руки ложатся ему на плечи, ища точку опоры во время подъёма.       Маюми — высокая и тонкая, как ивовые ветви, и звонкая, как стеклянные колольчики фурин, перезванивающиеся на ветру. Держать её не сложно, весит она не больше птицы с их ломкими полыми косточками, но отпустить куда сложнее.       Впрочем, Маюми выскальзывает легко, соскакивает, оставляя покалывающее, электризующее ощущение после себя.       Он потирает ладони друг о друга и засовывает их в карманы штанов, но ощущение не покидает его, в отличие от самой Маюми, растворившейся в золоте ясного летнего дня.              В прихожей Сатору остаётся один, с чем-то таким, свернувшимся в гнезде из ребёр, чем-то, ужасающе похожим на вопрос, на смятение, которым был полон только-только Сугуру.        Ему казалось, что он подобрался к секрету, знать которого не хотел, встал у порога тяжёлой, окованной проржавевшим металлом двери с ключом в руке, и не желал вставлять его в зияющую тёмным провалом скважину замка. В груди его яростно билось загнанное в угол животное, скреблось где-то за рёбрами и жалко скулило, поджимая оборванный хвост. Ключ в его руке обжигал пальцы, оставляя на нежной чистой коже страшные вздутые волдыри.       Ведь Сатору подсознательно, на том глубинном уровне, куда обычно не заглядывает — на свалке, считай — знал ответ на вопрос, который сегодня лишь вылупился из скорлупы. Или на вылупление которого не обращал раньше внимание.       И он, чего бы ему это не стоило, не хотел вытаскивать его на поверхность со дна мысленной свалки.       Прятал от всех, в первую очередь — от себя.       Но ключ теперь намертво привязан, приварен к нему, и ноги вдруг приросли к земле. Подозрение и догадки сковывали поболее всяких цепей и наручников, и Сатору становится заложником разума.       Тряхнув головой, как собака, и раздражённо буркнув себе под нос, он выскакивает наружу.       Маюми успела уйти вперёд, её высокая фигурка сияла на горизонте, ослепляла, как отсверки солнца на снегу. Сугуру ждал его на крыльце, опираясь бедром на железные перила, и от пристального внимания фиолетовых радужек Сатору почему-то стало холодно.       — Ты влюбился в меня что ли? — Сатору улыбается. Или скалится, обнажив ряд ровных, белых зубов.       Сугуру морщит нос, отрываясь от перил.       — Нет, просто… Удивлён, — спокойно заявляет он, направляясь в сторону спортивной площадки.       — Чему? — Сатору клацнул зубами.       — Впервые вижу тебя на коленях, — голос Сугуру понижается до едва различимого шёпота: — Перед кем-то.       Он ничего не уточняет.       Сатору, однако, кажется, будто к горлу его приставили нож.        — Я просто помогаю сестре обуться. Что такого в том, что брат помогает сестре?       Под подошвой ботинок хрустела, приминаясь, иссушенная летним зноем трава, со стуком перекатывались бьющиеся о мысок мелкие камешки.       «Ну давай» , — думает Сатору.       «Хоть слово ещё скажи», — думает Сатору.       Но Сугуру больше ничего не сказал.

***

      В детстве Маюми часто приходилось слышать о том, что она родилась зря. Потому что родилась в один и тот же день с Сатору, разделённая с ним жалкой секундой появления на свет. Потому что посмела вылезти из той же утробы из которой вылез Сатору.       Потому что появление близнецов — дурной знак.       — Как хорошо, — говорила нянечка, заплетая ей косы, — что вы родились такой.       Слепой.       Немощной.       Ведь слепота её и слабость означали, что у благословлённого небесам ребёнка ничего не украдено. Ему досталось всё, что могло и должно было достаться, а Маюми осталось, калечное измождённое собственным существованием тело.       Если для Сатору мир представлял собой буйство магических красок, Маюми собирала его по крупицам: по звукам, по запахам, по тактильным ощущениям. До пяти лет она блуждала во мгле, то и дело тыкаясь слепой мордой в предметы, пока мир её не вспыхнул, залившись невероятно ярким багровым цветом.       Весь мир её озарился алыми, эфемерными нитями, протягивающимися в пустоте от живых созданий. Росших из живой плоти, размывающихся от случайного столкновения с твёрдым, реальными предметами.       Никто не знал.       Она никому не сказала.       Что у Сатору украла.       Даже ему, с кем делит одну душу на двоих.       Никто — понимала она, тогда ещё пятилетняя девочка, бьющаяся в конвульсиях от никогда не утихающего багрового цвета — не должен узнать в ней воровку.       Понимала Маюми это тогда, в юные годы, и понимала сейчас, сидя в тени на трибуне заведения, предназначенного для обучения юных экзорцистов, наблюдая за вихрем пульсирующих, закручивающихся нитей внизу. Они, думалось Маюми, похожи на воспалённую, разодранную плоть.       Маюми никогда не видела плоть, не могла её увидеть, но убеждённость укоренилась в ней, как животный инстинкт. Из-за того ли, что нити прорываются сквозь кожу или из-за чего другого, но накрепко засело это внутри её черепушки.       Чуть ниже, в вихре алых нитей, натягивая их, словно поводья, тренировались Сатору и Сугуру. С их стороны летели глухие звуки ударов: о землю, о дерево, друга об друга, над головами у них разносились строгие замечания Яги-сенсея.       Сёко сидела рядом, пересказывала происходящее, пока Маюми теребила якобы нервно, якобы рукав студенческого пиджака, на деле цепляясь пальцами за красную ленту, обычно размывающуюся от случайных неловких прикосновений. Но шёлком нити ложились в покрытые проклятой энергией ладони, обрастая материей.       Нити в хватке её бешено дёргались.       — Сейчас Сугуру повалил Сатору на землю, навис над ним… Фу, Ками-сама, — Сёко не удержалась, издав рвотный звук.       — Они целуются? — Маюми усмехнулась, отпуская поникшую, будто живую, нить.       — Нет, но всё равно фу.       Маюми напевала:       — Не будь таким ребёнком, Сёко.       — Га-до-сть, — чётко выговаривала Сёко на ухо ей.       — А что у вас с Утахиме там?       Что-то упало, звонко ударившись о железную вставку трибуны.       — Ай как неловко, телефон упал.       Зарождающиеся под кожей нити натянулись вновь, убегая вниз, к невыносимо багряному клубку, разбросившему жилы по полю. Пустой, тёмный мир полнится ими, и Маюми чудится иногда, что она слепнет во второй раз.       Тренировка — по факту обыкновенная драка — завершается по велению Яги-сенсея, не сразу, правда, не получается у них так скоро перестать мериться размерами достоинства, через какое-то время, когда им достаётся от Яги-сенсея.       У Маюми чешутся руки от желания дёрнуть разок за нити, приструнить разошедшегося брата, и она сжимает ткань юбки в пальцах.       Сатору подходит почти сразу, как их разняли.       — Я победил, — заявляет он, как свершившийся факт, падая на трибуну между ней и Сёко. — Скажи, что я победил.       Маюми поправляет бесполезные солнцезащитные очки.       — Что? Говори громче, я же не вижу.       Связывающие их нити — множество, множество тёплых, пылающих нитей, растянутых сухожилиями разделённого надвое человека — расслабленно опадают, сталкиваются с сидениями и размываются, проходя сквозь. Они повязаны, сшиты кривыми, разошедшимися стежками, идеально-неидеальные сиамы. Идеальный Сатору с практически ампутированной его гнилой, мешающей частью.       Почти, ибо отделиться не получается — он и не пытается, не желает, отчаянно хватается за неё.       — Когда ты успел победить? — интересуется Сугуру, садясь на соседнем сидении, невольно зажимая Маюми. — Что-то я не помню.       Одинокая нить покорно следует за Сугуру, разматываясь, соскальзывая с запястья Маюми.       — Проверь память. Деменция в раннем возрасте — плохой знак.       Сатору обнимает Маюми за талию, укладывая подбородок ей на плечо.       Интересно, — иронично мелькает в уме. — Знает ли он?       Знает ли он, как накатывает зависть приливной волной? И как распирает её всякий раз, когда разговор доходит до этого? Как небрежно Сатору обсуждал задания, на которые его отправляли вместе с Сугуру, как легко он относился к силе, доставшейся ему чьей-то милостью свыше?       Он творил великие дела: покорял бесконечность, изгонял проклятых духов, немногим отличающихся по сути своей от божеств. Маюми ходила по пятам за подаренным ей шикигами, выбрасывая за остальными шаманами мусор, до которых у них никак не получалось дойти — изгоняла жалких проклятий четвёртого уровня, присутствие которых едва замечали и обычные люди.       У Маюми кололо под рёбрами, больно, неприятно и холодно. Лёд растекался по кровеносным сосудам с каждым болезненным ударом сердца.       Мятное дыхание Сатору ерошит короткие волоски на её шее — носом он утыкается в маленькую ямочку над ключицей, и в каждом его жесте Маюми, будучи слепой мышью, способна разглядеть любовь. Или нужду. Маюми сама не знает, что есть любовь, но если бы она существовала… Она не может подставить любви иной лик.       Любовь его граничит с мучительной нуждой.       Ты ничего не знаешь.       Маюми поправляет его взъерошенную причёску, зачесывает растрепавшиеся, промокшие от пота, пряди назад. Алые ленты обвиваются вокруг шеи проходят насквозь, пуская плавать брызги в густой, вязкой тьме.       Ты понятие не имеешь, каково жить в моей шкуре.       — Победил так победил, — соглашается Маюми.        Пусть иногда её переполняет желание натянуть удавку. Пусть иногда ей хотелось вскрыть ему грудную клетку, выломать рёбра и забраться в открытую рану, поселиться под его кожей, стать цельной. Маюми потряхивало время от времени — вдоль позвоночника прокатывалась мерзкая, лихорадочная дрожь… Хищными плетями волокно колыхалось.        — Не потакай ему. Он и без того избалован, — смеётся Сугуру.       — Завидовать надо молча, — ёрничает Сатору, по-кошачьи прильнув к ней.       О да.       Сатору попадает точно в цель с расстояния десяти метров, не подозревая о наличии мишени.       — Ты у меня лучшая, — еле слышно, губами только, шепчет Сатору.       Маюми откидывается назад, всем весом опираясь на него. На неё наваливается такая усталость, что её ломкие кости готовы вот-вот треснуть, раскрошиться в пыль.       Он не знает.       И никогда не узнает, клянётся Маюми.       Зависть заливает ей лёгкие, об эластичные стенки плещется болотная муть и о присутствии Сугуру она вспоминает не сразу — он сам о себе напоминает:       — Вы такие… Очаровательные, — выдавливает парень.       Маюми встрепенулась в хватке Сатору, внезапно вернувшись в реальность. Собирался комьями во рту тошнотворно-сладкий привкус желчи и капельку совсем — металла.       — Заметил, да? — он попытался притянуть её назад в объятия, но Маюми вывернулась.       — Тяжело не… Заметить.       У Маюми скрутило живот.       Сугуру он добрый, чуткий парень, настолько, что обвинять его в жестокости к другим — кощунство. Тем не менее Маюми слышит хлёсткое: Ваши отношения ненормальны. Конечности сводит, точно от застаревшей давней травмы и содрогается скелет, звеня костями.       Понять, что делает ей хуже — болтливый язык брата или невинное присутствие однокурсника — тяжело.       Маюми перебирает нити, прикованные к запястьям. Одна из них, предательница, убегает влево, к Сугуру.       И у Сатору, — о, Ками-сама, — у Сатору тоже.       Что она испытывает по этому поводу?       Маюми запускает руку в разлагающееся нутро, перебирает путанные, сложные эмоции, лишь для того, чтобы стало хуже. Она теряется в заросших сорняками дорожках разума, и падает жертвой охватившего сердце страха.       — Мне нужно отойти, — мягко напевает Маюми.       Она надеется, что голос её не дрожит; зачем иначе она обучалась владеть им с рождения?       Сатору фыркает.       — Тебе должно быть стыдно, — разносится за спиной.       — О, мне стыдно до слёз.       Маюми плохо, больно и страшно, она тонет в трясине и тина смыкается над её головой. Жизнь в техникуме на проверку оказывается слишком сложной, всего оказывается слишком много, справляться с подобным никто её не учил.       Присутствие брата должно успокаивать и внушать доверие, но выходит ровно наоборот. Их окружает огромное количество новых людей и необычных событий, среди которых Маюми чувствует собственную неполноценность.       Ноги подводят её ещё до того, как она заворачивает за угол — жалко подгибаются, словно колени трещат, не выдерживая птичьего веса, и она оседает, опираясь на шершавую, пыльную бетонную стенку. Из внутреннего кармана юбки вываливается деревянная фигурка, из-за чего Маюми слепо шарит руками по земле, находя одни только веточки да камешки.       В груди тяжело, почти нечем дышать.       Маюми страшно.       Маюми кажется, что её вышвырнули в бескрайний океан и обрекли дрейфовать по волнам на одной жалкой изъеденной солью доске.       Маюми — чтобы там себе не думал Сатору — не пригодна для жизни вне пределов поместья Годжо. На проверку место, в котором она выросла — это единственное место, в котором Маюми способна выжить.       Потому что плавать среди высокомерных родственников, собирать икебану и ублажать других игрой на цитре, красивой вышивкой, добрым словом, куда легче. Потому что это единственное, чему её учили с детства. Потому что вне отрезанного от мира поместья Маюми ещё более убогая, чем обычно. И потому что Маюми училась понимать, что твориться в голове у других людей, чтобы выжить, а разбираться в своей — никогда.       Влажный тёплый нос тычется ей в щёку и Маюми, судорожно вздохнув, обнимает огромного пса за мощную шею, зарываясь лицом в мягкий мех.       — Что со мной происходит? — спрашивает Маюми в пустоту.       Шикигами издаёт скулёж.       Маюми не знает, чего ей хочется на самом деле: окончательно слиться с Сатору, убить его, разделить его с Сугуру или свести их вместе, а может и самой поцеловать Сугуру. Но над всем этим, поблескивая, как всплывшая на поверхность медуза, остаётся жалкое:       — Хочу домой, — скулит Маюми ничуть не хуже пса.       Домой, туда, где правила выживания просты. Туда, откуда Сатору бежал, прихватив её в магический техникум, где калекам нет места.       Маюми почти выворачивает наизнанку. Она проглатывает подкатившую к горлу рвоту, утирая выступившую на лбу испарину. Время растягивается до бесконечности и она, скорее всего, на минуту другую теряет сознание. А может и нет. А может и да.       Чуткое животное проводит шершавым языком по её щеке, помогая заземлиться, ощутить себя здесь и сейчас. Из Маюми вырывается жалкий, истеричный смешок.              Сатору считал, что они одинаковы, как две капли воды. Годжо Сатору цвёл, выбравшись из-за ненавистных застенок, Годжо Маюми погибала вне тепличных условий.       Пусть, — думает Маюми.       Пусть дальше пребывает в блаженном неведении. Пусть верит, что судьба к нему в кои-то веки благосклонна.       Так будет лучше для всех.