Двуединое

      — Я упал, Маюми-нее-сан! — малыш Такуя хнычет, лелея больной локоть.       Осевшие на резной крыше беседки птицы разлетаются, потревоженные его надрывными рыданиями. Маюми слышит, как отдаляются хлопки их крыльев и чувствует, как опадающие перья щекочуще ласкают обнажённую кожу её ладоней. Вдалеке раздаётся печальное курлыканье.       — Больно, милый мой? — она улыбается тепло, приветливо и нежно, так, что ребёнок перед ней смиреет, лишь шмыгая носом. — Обнять тебя?       — Больно, нее-сан!       И она откладывает вышивку, оставляя на столе кусок нерасшитого до конца шёлка и тонкую иголку, отливающую на солнце сталью. Протягивает к нему руки, и обнимает, прижимая маленькое, сотрясающееся от рыданий тело к себе.       — Ну-ну, ты ведь уже большой мальчик? — Маюми дожидается протяжного «хлюп», в котором угадывается согласие, прежде чем продолжить: — Вот, уже почти совсем мужчина, а плачешь из-за всякой ерунды.       — Н-не правда, — гнусаво отзывается мальчишка, утыкаясь мокрым носом ей в живот. — Я не плачу.       Маюми смеётся, покачивая Такую на руках.       — Конечно, как скажешь.       — Скажу!       — Насекомье жужжащие раздражает.       Маюми не вздрагивает, но прикрывает ребёнка широкими рукавами кимоно, как если бы могла скрыть его присутствие. Такуя совсем перестаёт реветь, затихнув мышонком в своём ненадёжном убежище, которое способно снести малейшее дуновение ветра.       Звук его шагов теряется за надрывным плачем, и за шелестом листвы, и даже за ритмичными ударами сердца, однако всё же она угадывает, что он подошёл слишком близко. Такуя до боли вжимается в неё, отчаянно пытаясь притвориться, что его здесь нет. Получается не очень.       — Сатору, — произносит строго, с давлением, а следом добавляет мягче: — Доброе утро.       — Не такое уж оно и доброе…       Маюми качает головой.       — Нет, правда! — продолжает Сатору. — Ненавижу насекомых!       — Что-то я ни одного не вижу…       Сатору усмехается как-то зло и без веселья.       — Да что ты вообще видишь?       — Грубо.       — Н-не обижай Маюми-нее-сан, — подаёт голос «совсем уже мужчина», пусть это и напоминает жалобный писк.       — Это моя нее-сан, — передразнивает он и фыркает: — Всё, кыш отсюда.       Маюми чувствует, как Такуя отстраняется, как его открывают с визгом и хныканьем, и откидывают назад, на каменистую дорожку, судя по звуку. «Совсем уже мужчина», а на деле мальчик восьми лет, убегает молча, не осмелившись бросить нечто обидное, полное гнева не получившего своё ребёнка.       Маюми поправляет широкие рукава и возвращается к вышивке, сжимая иглу меж тонких пальцев. Она проводит подушечками пальцев по ткани, следует за вышитым нитками узором и тыкает иголку туда, где он обрывается.       Маюми многое умела, многое могла, и расшить один несчастный кусок шёлка тоже.       Сатору присаживается рядом, на полу, укладывается подбородок к ней на колени и протяжно вздыхает, привлекая внимание.       Она дёргает за нить, и когда та не поддаётся, затягивает сильнее, так стежок за стежком.       — Прости, — наконец бурчит Сатору, отнимая у неё вышивку. — Всё, простила?       Иногда он мало чем отличался от восьмилетнего мальчика, такой же порой капризный и обидчивый, и точно с такими же манерами, разве что за косичку не дёрнет.       Её рука опускается на мягкую макушку, и пальцы сами собой путаются в коротких прядях волос — ничем не искоренимая привычка, которая не устраивала примерно всех, кроме них двоих. Маюми не сильно много думала об этой привычке, если вообще думала.       — Конечно. Куда я денусь? — ногтями Маюми почёсывает кожу головы.       Сатору откидывает вышивку вместе со швейными принадлежности в сторону. Маюми слышит, как игла прокатилась по деревянным доскам пола, а потом она ничего уже не слышит — звук оборвался резко. Наверное, упала за пределы беседки, куда-то в траву.       — Принеси, — она чуть тянет его за волосы.       — М-м-м, как насчёт нет?       Маюми цокает языком.       — И что мне с тобой делать?       — А ничего со мной делать и не надо, — он ласково трепет её по ноге, прежде чем стать серьёзным: — Мы поедем в магический техникум.       — Оу, — она выдыхает.       — Что скажешь?       — Точно мы?       Сатору больно щипается.       — Глава дал своё согласие… Ну, вернее, даст его, когда я… Неважно.       Маюми прижимает его к себе, как до этого прижимала к себе Такую.       — Мне жаль.       Ему не нужно уточнять.       Сатору прячет лицо в её груди, и на мгновение они замирают в уютной тишине раскинувшегося вокруг них сада. Под сенью сливовых деревьев, укрывшись за пышно цветущими кустами азалий, словно мира за пределами зелени нет.       — Ты же поедешь со мной, нее-сан? — он спрашивает, но звучит это как утверждение.       В саду — понимает Маюми — есть ещё кто-то.       Короткие волоски на шее шевелятся и кожа пылает. Кто-то пристально смотрит на них, возвращаясь ощущение реальности и чужого присутствия, и уединение лишь иллюзия, быстро пошедшая рябью.       — Куда я денусь? — она отстраняется. — Куда ты, туда и я.       Иначе и быть не может.

***

      Маюми вызывают в кабинет главы после полудня, когда сонная нега уже сморила обитателей поместья, и одно только птичье пение разгоняло плотное, ощутимое безмолвие. Из приоткрытых створок сёдзи, ветром гонимый, доносится ароматный запах глициний, сладко пропитавший древнее дерево за много лет до её рождения.       Она вслушивается в звуки комнаты, и слышит дыхание возле входа в огороженную часть сада, личную собственность главы.       — Вы что-то хотели? — интересуется Маюми, когда молчание затягивается.       Кабинет ею и не плохо изучен, поэтому она знает — глава стоял около выхода, и тогда логично предполагает, что он любовался весенним временем года и нежными, кружащимися в воздухе листьями. Её воображение рисует чудесные картины, одна красивее другой, но она не думает, что хоть одна из них схожа с действительностью.       О красоте мира Маюми может только мечтать.       — Первого апреля, — говорит он тихо, — вы едете в магический техникум.       Глава никогда не повышал голоса, вечно исполненный достоинства и степенности человека, не сущего бремя огромной ответственности. И всё же в оттенках его тихого, спокойного голоса Маюми умела различать гнев, напряжение или бледную тень радости, редко когда направленной на неё.       Мир для Маюми состоял из звуков, запахов и ощущений слишком острых, чтобы воспринимать их, как нечто незначительное.       — Да, Сатору мне сказал, — тихо отвечает, потому что кричать в присутствии старших дурной тон, и позволяется детям лет до пяти.       Глава клана поворачивается к ней.       Маюми прячет кисти рук под длинными шелковыми рукавами кимоно, ощущая, как кожа вскипает и плавится, слезая с костей, как это всегда было в присутствии достопочтенных предков. Взгляды главы, взгляды членов кланового совета всегда пробирали до костей.       — Замечательно, — сухо отвечает он. — Я вызвал тебя, чтобы убедиться… несомненно, ты всё понимаешь.       Маюми почтительно склоняет голову.       Мужчина продолжает:       — Ваши отношения… Вызывают вопросы, Маюми, — он по-прежнему говорит негромко, но Маюми кажется, будто её стегнули кожаной плетью по лицу. — Будь осторожнее на людях.       Ваши отношения ненормальны, Маюми.       Сколько раз она слышала предупреждения старых тетушек и благочестивых стариков, советы нянечек и шепотки, звучание коих раздавались в поместье не громче скрипа проржавевших петель. Она жила с этой мыслью, проникающей в её мягкий мозг с упорностью землеройки.       Маюми кланяется главе.       Аромат глицинии удушает, забивая лепестками её носоглотку, а присутствие главы ощущается слишком весомым, как будто вся комната наполнена его присутствием. Хотя, в сущности, так и было.       — Конечно, исполнить Вашу волю честь для меня.       Приказы главы клана не обсуждались молодыми людьми, им полагалось прислушиваться к чужой мудрости и неукоснительно исполнять чужую волю. Они — старшие члены, бесчисленные дедушки и бабушки, отцы и матери, решительно все, кто насчитал достаточно седых волос на голове, чтобы высказывать личное мнение — знали лучше, что необходимо молодым. Для их же блага.       Маюми хорошо знала о том, что должна делать и что должна говорить.       — Это не приказ. Просто… Наставление, — и мягкость, проскользнувшая в чужом тоне, разрывает её грудную клетку рыболовными крючками.       «Ну разумеется» — иронично думает Маюми — «Глава клана никогда не приказывает».       Просто его настолько любят, что из кожи вон лезут, лишь бы угодить.       Она даже развеселилась от мыслей, мелькающих на поверхности переливающимися, блестящими чешуйчатыми рыбками — одна другой краше. Сатору бы посмеялся, будь он здесь, но, какая жалость, его здесь не было. Отото по обыкновению не появлялся перед всякими там главами рода, даже когда его вызывали, и тогда степенному, уважаемому старику, принявшему на себя обязательства по заботе о будущем, приходилось идти к нему самостоятельно.       Мир склонялся перед Сатору.       — Благодарю Вас, — доброжелательно говорит Маюми, мысленно распиная господина Садао.       А Маюми склонялась перед миром.       — С твоим недугом в техникуме будет тяжело. Перед отъездом обязательно возьми шикигами из семейного хранилища.       Кончиками пальцев она провела по краю тонкой вуали, невесомо прикрывавшей верхнюю часть лица, и на мгновение лицо её свело судорогой, чем-то отдалённо напоминавшей улыбку, но Маюми вовремя взяла себя в руки. Что-то защекотало горло и в лёгких распустились семена одуванчика — Маюми вот-вот расхохочется, задыхаясь, задыхаясь, задыхаясь, до покраснения рожи.       — Теперь ступай.       Девушка закашлялась, сглотнула смешки, провалившиеся вниз камнем и с новым поклоном вышла.       Отражающийся от стен смех горек.       Она не может и не должна позволять себе такие слабости, поэтому давит эти истеричные смешки, гасит их в груди, накрывая смешливые, лижущие рёбра язычки пламени стеклянным куполом, прежде чем появится перед людьми в клановом хранилище. Одном из.       Вдох.       Она сжимает деревянную фигурку шикигами в ладонях.       Выдох.       Резная статуэтка волка тёплая, и под деревом бьётся пульс жизни, как если бы в изящных изгибах по путаной сети вен текла горячая кровь, билось сильное сердце. Пахло кедром, лаком для обработки дерева и самую малость мокрой псиной, но Маюми даже нравилось.       — Береги его, — приказывает заведующий хранилищем проклятых вещиц.       — Обязательно, — шепчет Маюми, прижимая к груди шикигами.       — Когда-то он принадлежал первому главе клана, — добавляет заведующий, — в память о любимом псе он сделал первого шикигами.        «Хорошо», — думает Маюми.        «Мне плевать», — думает Маюми.       Малыш теперь принадлежал ей.       Почти.       Почти полностью, но какая разница?

***

      — Подожди, подожди! — Сатору хватает её за запястье, не давая ей забраться в машину.       — Ау, — игриво стонет Маюми. — Ты мне руку вывернешь, солнце.       — Подумаешь! Тебе руки для брата жалко?       — Вообще-то да, жалко.       Сатору не обращает внимания.       — И ты же знаешь, я бы не причинил тебе боль… Знаешь же?       Конец марта незаметно подобрался к ним цветением сакуры и временем отъезда в техникум, по которому так сокрушались почтенные соклановцы. Множество пересудов вызвало желание Сатору выпорхнуть из родного гнезда, от чего вся последняя неделя заполнилась едким старческим ворчанием, душащим не хуже удавки.       — Как ты от нас уедешь?       — На машине, — бодро отвечал Сатору.       Или пешком, если понадобится.       Но теперь они собрались у машины, оглушительно рычавшей мотором, взвивающей клубы пыли и выхлопных газов в воздух.       — Знаю, Сатору, — она гладит его по голове, ерошит колючий ёжик, оставшийся на висках.       — Ты похож на чихуахуа.       — Так вот! Ты спросишь, зачем я тебя остановил?       — Не спрошу.       — Закрой глаза, нее-сан.       — А какой в этом смысл?       — Ну или не закрывай. Неважно! — Сатору осторожно придерживая её за плечи, ставит ровнехонько перед собой. — Постой пару секунд.       Маюми чувствует, как вуаль соскальзывает с её лица, напоследок коснувшись шифоном линии щёк. Тёплый ветерок, наполненный перечной мятой, карамелью и цитрусовой свежестью юдзу, ласково овевает её. Холодное, тонкое нечто скользит по её лицу, замирает…       — Что ты делаешь? — тихо интересуется она.       — Очки, — он касается своим кончиком носа её. — Будем ходить в одном стиле, крутые и красивые.       Мотор рядом заходится страшным рёвом, а потом затихает, лениво порыкивая.       — И к тому же! — Сатору помогает ей сесть в машину, придерживая дверь. — Очки выглядят явно лучше этой тряпки.       Маюми похлопывает его по ладони.       — Я тебе верю.       Водитель на переднем сидении терпеливо ждёт, не издавая ни звука. Маюми почти упустила его присутствие за механическим грохотом: хлопаньем дверей, рокотом мотора, скрипом сидений и руля, визгом шин, щёлканьем каких-то переключателей.       Маюми теряется в плохо знакомых звуках плохо знакомой обстановки, потому что редко ей доводилось покидать стены поместья Годжо, территории которого огромны настолько, что с головой мест изучения хватало. Казалось, родной дом она до конца так и не исследовала, потому что тяжело это, с её-то глазами.       — Ну ещё бы.       Сатору садится рядом, прижимаясь своим тощим бедром к её, несмотря на то, что места в целом хватало на четверых.       — Готовы к студенческой жизни, молодые господа? — водитель старается разбавить возникшую тишину.       Маюми открывает рот, чтобы ответить что-то вежливое и приятное, но Сатору успевает первым:       — Веди молча.       Машина, заполнившаяся ненавязчивой музыкой какого-то популярного нынче айдола, мягко трогается с места, вынуждая Маюми вжаться спиной в спинку кожаного сиденья. Под колёсами приятно хрустел гравий, пока они проезжали мимо больших ворот, в воображении Маюми представлявшимися чем-то вроде… Чего-то. Сравнение провести тяжеловато.       — Не груби, — Маюми легонько щипает его за ляжку.       — Я бы никогда, — Сатору перехватывает её руку и переплетает с ней пальцы.       Маюми вспоминает предупреждения господина Садако о слишком близких отношениях с братом, и его же наставления о том, чтобы скрывать их от людей, но стоит Сатору начать описывать виды, мелькающих за окном, как она забывает об этом, устраивая голову на мальчишеском остром плече.        — Мы выехали из леса, — шепчет Сатору в макушку сестре. — Катимся пока по главной дороге.       Металлическая громадина жадно пожирает километры расстояния, увозя их всё дальше из тихого, окружённого лесом родового поместья, и всё же до Токио ещё далеко. Бархатный, недавно сломавший голос Сатору под мерную машинную качку убаюкивает Маюми, подхватывает и уносит куда-то, словно лист на ветру, и она уже не замечает, как сознание отдаляется, как засыпает, пригревшись возле чужого тела.       Маюми сейчас хорошо и спокойно, и где бы они ни оказались, брат останется рядом.       Кто-то целует её в макушку, но Маюми ничего уже не чувствует, погружаясь в странный, озарённый кроваво алым цветом сон.