Двуединое

      В саду журчит искусственный водопад, заливаются пением птицы, а нагретая солнцем трава под обнажёнными ступнями мягкая-мягкая.       — У рыбок в пруду переливающаяся розовым жемчужная чешуя! — Сатору шёл вперёд, крепко сжимая своей плотной ладошкой её.       Маюми едва поспевала за ним, то и дело спотыкаясь о разбросанные камешки, но чаще о свои ноги. Слепые глаза, видевшие ранее абсолютное, всеобъемлющее ничего, болели, словно под веками застряли осколки стекла. Она не могла закрыть их и не могла просить о помощи.       — Вот, — внезапно он тормозит.       По движению нитей Маюми понимает, что он повернулся к ней лицом.       — Вот? — она нетерпеливо переминается. Сатору обещал ей какой-то сюрприз.       От пруда тянет приятной прохладой и плещущутся в нём парные рыбки, поднимая освежающие брызги. На ощупь — проверяла Маюми — они удивительно гладкие и выскальзывают с удивительной лёгкостью.       Сатору говорит, что в саду красиво, а Маюми привыкла ему верить, тяжело, ибо не верить тому, с кем росла, с кем делила досуг каждый день своей короткой жизни. Тяжело, в конце концов, не верить себе самому. Маюми любила играть в саду, после того, как занятия с учителями заканчивались.       Тогда он прибегал в сад, и неважно, закончились ли занятия у него. Взрослым приходилось идти у него на поводу, исполнять любой его каприз.       — Мы поженимся здесь!

***

      Сатору хорошо в техникуме. Он наслаждается каждой неделей, проведённой вдали от клана, приобретает новые знакомства со сверстниками и даже первого за шестнадцать долгих лет друга, потому стремление вернуться домой Маюми старается погасить и, если вдруг у неё получается это плохо, пихает его так далеко, как только может.       Ему хорошо.       Маюми выворачивает наизнанку летом, зимой она падает жертвой болезней, подкравшихся из-за ударивших вдруг холодов, но куда хуже количество переменных, которые она не способна учесть. Их много, и они ужасающе разные, совершенно случайные, непредсказуемые.       Маюми утирает рвоту салфетками, чистит яростно, зубы с силой, хочет выдрать их и говорит: да, я счастлива.       У Сатору никогда не было друзей.       Его держали поодаль от остальных детей.       «Они утянут тебя на дно», — говорили ему.       «Они бездарны», — говорили ему.       Маюми единственная, кому разрешили находиться подле благословенного наследника, одарённого шестью глазами. Они боялись, что, разделив близнецов, случайно навредят его проклятой технике. Но главное, что Сатору хотел её. Хотел, и её подарили, почти перевязав подарочной ленточкой.       Он лучшее, что в ней есть.       Порой это казалось излишним. Порой это вызывало желание разорвать его, утопить во тьме. Однако чаще возносила она его на пьедестал и возводила в его честь мысленные алтари с высокими светлыми колоннами, где молилась на его имя. Сатору — её всё. И она его ненавидела. И она его любила. Но никогда, никогда не забывала того, что он для неё делал.       Когда Маюми болела, брат сидел у её постели сутками.       — Уйди, заболеешь, — ругалась Маюми, прерываемая мучительным, раздирающим грудь кашлем.       — Ты выгоняешь меня? Бессердечная женщина! — ахал в ответ он.       — Да, выгоняю.       Сатору, впрочем, слушался её исключительно во снах при температуре сорок девять, иначе никак. Он оставался у её постели, прогуливая занятия.       — Не бойся, ничего важного, — отмахивался парень.       «Мальчишки есть мальчишки», — отдавалось в вялом, воспалённом разуме Маюми.       Когда они проводили время только вдвоём, пребывание в Токио представлялось по-своему сносным или хотя бы терпимым. Редкие мгновения, ставшие её тихой гаванью, в которой мрак отступал, в которой она не задумывалась о разнице в их силах. О том, что Маюми калека и о том, что Сатору практически бог, вознесшийся над смертным по праву рождения.       Был Сатору, и никого больше не было.       Но мгновение на то и редки — Сатору отрывался от неё, влекомый той предательской нитью, повязавшей его с другим человеком.       Люди в их мире связаны, судьбы определяются кем-то свыше и тем, кто ниже остаётся подчиняться древнему зову. Природа устроена так, не им критиковать небесный порядок, ведь ему и боги покорны. Сатору повезло повстречать соулмейты. Сатору не повезло быть братом Маюми.       Она не сказала.       Снова ничего ему не сказала.       Язык ворочался лениво, неохотно подчинялся, царапая пересохшее нёбо. Язык западал в глотку, мешая складывать осмысленные предложения и любые предложения вообще, обращая их нечленораздельными животными звуками. Маюми проглатывала признание и, лёжа бесчисленными ночами в постели, среди вихря эмоций, она так и не отыскала ни сожаления, ни вины.       Сатору ластился к ней, и любые сожаления, если они возникали, испарялись, будто их не существовало.       — Я тебе нужен? — он плёл ей косичку, настолько небрежную, что являйся она кем другим, не уловила бы этого.       — М-м-м, да нет… — лениво протянула Маюми.       Утро субботы началось размеренно, болезнь, терзая хрупкий девичий организм, начала отступать, напоминая о присутствии редким кашлем. Сегодняшней ночью брат ночевал в её комнате — теперь он делал это реже, гораздо реже, чем дома.       — Тогда… я пойду? — и, не являйся Сатору собой, вопрос прозвучал бы неловко.       Маюми моргнула, — веки сомкнулись и разомкнулись, — а напитанная красным тьма не рассеялась.       — Конечно, — со сна голос её полнился хрипотцой.       Сатору поднялся с пола, одежда его шуршала, раздражая тонкие барабанные перепонки. В груди что-то мерзко шевельнулось.       — Мы с Сугуру съездим в Токио, — уже бодрее произнёс он. — Я привезу тебе сувенирчик.       Её переполнило пламя.       — Спасибо.       Хорошо, что он поспешно ушёл. Маюми переполнило желание ударить его чем-нибудь тяжёлым.       Сатору создавал впечатление, что головой не пользовался в принципе, ибо предназначена она исключительно для красоты. Маюми подозревала, что в подобном впечатлении есть доля истины.       Но Маюми старалась ради этого, верно?       Чтобы Сатору ни о чём не догадался.       Ради его иллюзий о близости с человеком.       Или ради собственных иллюзий?       Но Сатору ушёл, погрузив комнату в тягостное безмолвие. Ненадолго, безмолвие по обыкновению сменяется усиленной работой мозга —не слишком нужной и абсолютно точно обременительной. Что ещё делать слепой, прикованной к кровати девочке, кроме как размышлять?       Даже отомстить она не могла, поскольку и мстить-то некому.       Маюми приняла решение, по мере исполнения которого её сознание разлагалось.       Не совсем сходила с ума — это случилось давно, если она вообще когда-то была в своём уме.       С Маюми не всё в порядке с рождения, с момента формирования в материнской утробе. Достаточно начать с того, что её вообще существовать не должно — никто не ждал её появления. Они рассчитывали, что на свет выйдет один младенец, сильнейший.       Конечно, болтать о таком открыто не принято, а для благопристойного человека вовсе осудительно, но, тем не менее, Маюми, как и всё остальное, в раннем возрасте узнала, что близнецы пожирали друг друга. Они родилась полумёртвой калекой, потому что Сатору забирал ресурсов больше, чем требовалось ему для развития, а она ресурсы недополучила, чудом сделав первый вздох. Много всего слышишь, когда слышать главная твоя способность.       У Маюми проблемы примерно со всем. Голова, однако, тревожила сильнее хилого здоровья или слепоты, и надежда на исцеление покинула её давно, растворилась, как мираж, как уверенность в завтрашнем дне.        Надежда зато расцветала, покрываясь робкими пока что почками, в Сатору. Чудесном, здоровом. У него есть шанс, пусть и маленький, пусть и клонящийся к земле от малейшего дуновения ветра, на нормальную жизнь. Из него мог выйти обычный подросток.       Вот почему Сатору хорошо в техникуме.       Вот почему он зачахнет в стенах поместья Годжо.       Что тогда делать Маюми?       Она оберегала ту светлую часть себя. Так уж сошлись звёзды, что оберегать Сатору — жизненная необходимость. По всевозможным причинам Маюми зависела от него, от положения в клане до физического паразитирования.       Те нити, которыми они связаны, поддерживали её жизнь, жадно вгрызаясь в развороченную грудную клетку. Сатору есть её бьющееся сердце, мощное и легко разгоняющееся кровь по венам. Умри он, и Маюми последует за ним.       Но ещё он питал её чаяния, что где-то, какой-то значительный фрагмент её души может быть счастлив. И Маюми тогда, самую капельку, чувствует себя лучше, ведь в определённом смысле его счастье принадлежит ей.

***

      Сатору налетает на него с размаху, обхватывает за шею и сразу летит в большой, собравшийся за неделю сугроб. Колючий снег попадает за шиворот и от проникшего внутрь холода зуб на зуб не попадает.       — Я умер, — заявляет ровным тоном, раскидываясь в форме звёздочки.       — Да? Какая трагедия, — Раздался скрип снега под сапогами.       — Ты куда?! — Сатору поднялся на локтях.       — Кто это сказал? — Сугуру приложил ладонь в перчатке к уху.       Сатору закатил глаза, по-быстрому слепил снежок и кинул другу в затылок. Ударившись, тот рассыпался белыми пятнами по чёрной вязаной шапке под довольный мальчишеский крик:       — Страйк!       Сугуру замирает чернильным пятном, отчётливо виднеющимся на ослепительно белом фоне засыпанной снегом улицы. Как огромная ворона, застывшая на сухой ветке дерева, он медленно поворачивается в сторону Сатору и нехорошо щурится:       — Ты такой ребёнок, Сатору, — журит его Сугуру.       И кидает в него снежком, попадая прямиком в лицо.       Сатору окает, закрывая пострадавшую мордочку покрасневшими пальцами — ни перчаток, ни шапки он не носил, сколь бы не увещевала Маюми. Отследить, а значит и отругать, у неё не получится, поэтому волноваться не имеет смысла. В шапке он смотрелся глупо, в перчатках по-детски и это уменьшало всю его крутость.       — Война! — объявляет Сатору.       — Вот уж нет, — Сугуру уклоняется от следующего. — Мы в город собирались.       — Трус!       Но Сугуру устремляется к круглой арке, ведущей из внутреннего двора техникума к главной дороге, соединяющей лестницу вниз и главное здание. Сатору, содрогнувшийся от нагнавшего мороза, догоняет его, пробегая мимо тёмных окон, на секунду замедляясь возле одного из них.       Окно Маюми занавешено тёмно-синими шторами и в глубине, проглядывающейся благодаря узкой щели, видно фрагмент кремовых обоев. Он пытается разглядеть шевеление, промеж ребёр шевелилось склизкое, гадкое чувство. Не бросал ли он её?       Но Сугуру скрылся в ослепительных снежных просторах за аркой, скрип снега затихал в отдалении с каждым ударом сердца. Снег отдавал золотом в тех местах, куда проливались робкие лучи солнца, не смело выглядывающие из-за густых кучерявых облаков. Занавески не шевелились, ничто не двигалось в тёмной комнате, и Сатору решил, что Маюми, скорее всего, заснула. Болезни давались ей тяжело, огромное количество времени она проводила в забытье. Сатору привык проводить время возле бьющегося в горячке тела сестры. Заниматься ему, ровным счётом, нечем было, в силу того, что другие дети держались подальше от него, а занятия магией привлекали не сильно, скорее отвращали.       Маюми не просила его находиться рядом. Или вытирать выступающий на лбу пот. Или держать за руку. Отпустила его так легко, словно он не был нужен. И расстроенной она не выглядела.       Да, она наверняка спит.       Расстроенной-то она не выглядела, зато устало вполне. Болезнь почти отступила, но под глазами тем не менее залегли голубоватые тени и от постели она отрывалась только на пару минут. Маюми послушно соблюдала режим, пока врач не заключит — вы здоровы.       Маюми спит, а когда проснётся, Сатору уже принесёт ей сувенир из Токио. Что-то, что нравится девчонкам.       Сатору нагнал Сугуру, застывшего под священными воротами тории и вместе они отправились в Токио, пересекая расстояние от затерянного в горах учебного заведения до шумной, полной народу столицы, на автобусе. Ко второму году обучения изнеженный богатенький сын рода, с незапамятных времён нажившего приличное состояние, привыкает к поездкам на общественном транспорте. Не то, чтобы у него, невероятно терпеливого и ни капли не капризного молодого человека, возникали проблемы с чем-то подобным. У Маюми, по крайней мере, они возникали чаще.       Несмотря на отсутствие комфорта, знакомого им целую вечность, город они посещали каждые выходные и в тёплое время года Сатору бережно, как полагается хорошему брату, вёл сестру сквозь толпу людей по незнакомым ей каменным джунглям. Но в холодное слабая здоровьем Маюми едва ли на улицу выходила. Да и Сёко не очень любила гулять с ними, посему зимние развлечения — привилегия исключительно мужской части курса.       — Ха! Лузер! — он соскочил с места, оттянул нижнее веко и показал язык.       Дёргать его их за поводок, в общем, было некому.       Сугуру шумно втянул воздух, медленно опустив веки. На лицо его падал мигающий свет из аркадного автомата, окрашивая светлую кожу то в мёртвенно синий, то в блекнущий розовый. Задиристые дразнилки Годжо практически утонули в музыкальной какофонии игрового зала. Как мило с его стороны, что глотку он драл щедро, не жалея ту.       — Кто победил? Я победил! — он гордо вскинул руки. — Я чемпион! Оле-оле-оле!       У Сугуру нервно дёрнулся мускул на лице.       — Ты всего лишь номер два! Э-э… Три. Сразу после меня и Маюми.       Маюми, несомненно, круче. Ничем не уступает Сатору.       Интенсивность ряби, пробежавшей по его благодушному, дружелюбному выражению лица хорошо располагающему к нему людей, учащается. Постучи Сатору костяшками по нему, как поползут трещины. Пай-Сугуру, точно музейная статуя, расколется.       — Ну может номер четыре? — неуверенно тянет Сатору, склонившись к Сугуру. — После Сёко?       — Сатору…       Сатору ухмыльнулся, обнажая ряд ровных зубов.       Восьмибитная музыка заполняет игровой зал, весело бьются о препятствия шарики в автоматах патинко и смеются, повизгивая школьники. Экран перед Сугуру мигает красно-жёлтым «You Lose», диктор зацикленно повторял «вы проиграли».       — Птичка, — говорит Сугуру.       — Чего?       Сугуру дёргает его за футболку с такой силой, что Сатору падает.       — Убивают!       К ним спешат охранники. Сугуру получает по ногам и едва не спотыкается, стремясь добраться до выхода. Сатору, с пол секунды изображавший жертву, поднимается одним рывком и бежит следом, ускользая от возмущённых охранников раньше, чем его выкинут за шкирняк. Или сдадут заботливым работникам органов правопорядка.       Они едва успевают захватить куртки. Буйный, влачащий хлопья снега ветер пробирается под футболки, холодит разгорячённую кожу и подхватывает вырывающиеся изо рта облачка пара.       У Сатору щёки наливаются румянцем, мороз пытается откусить добрый фунт плоти от него, а сердце заполошно бьётся.       — Ты меня сломал, — жалуется он.       Морщинка между бровями у Сугуру разглаживается.       — Оденься, — бросает он и одевается сам.       Сатору бурчит что-то про жестокость и бесчеловечность, а ещё про равнодушие, однако не проходит много времени, прежде чем он переключится с не состоявшейся драки на витрины магазина, завлекающими покупателей переливающимися огоньками.       Сатору скачет от одной витрины к другой.       — Маюми должно понравиться, — с каким-то придыханием говорит он, прилипая к стеклу.       Его не отгоняют, как голодное бродячее животное, но косятся с неодобрением. Сатору глубоко плевал на чужие взгляды, да и на чужое мнение тоже, стыд в свою очередь для него — неведома зверушка. В отличие от сверстников, Сатору не обременен грузом мнения общества, с ранних лет ведь ему прививали мысль, что мир подстраивается под него. Сначала он, а уже потом… Остальные.       — И вот это!       Сугуру плёлся по улице, засунув руки в широкие карманы зимней куртки. Покрасневший на морозе кончик носа спрятал в воротнике и наблюдал за другом, подбегающему к каждому попавшемуся на пути магазину.       — Мне кажется, — со смешком замечает Сугуру, — и что-то мне подсказывает, трусы с Hello Kitty ей не очень понравятся.       Ну так, есть небольшая причина.       — Но мне нравится.       Сугуру приподнимает брови с обычной, налипшей на него мягкой улыбкой, мол, да, и?       Сатору, почесав щёку, отходит от магазина, словно вспоминает — ах, моя сестра слепа, верно. Ей не подойдёт всё то, что нравится мне.       — Молодец, Сатору, умничка, Сатору, — ёрничает Сугуру.       Сатору щёлкает зубами. Права обращаться к нему подобным образом не имеет никто, кроме Маюми, которой позволяется вообще всё.       — Подарок, — услужливо напоминает Сугуру, зарываясь в высокий ворот куртки. — Маюми ждёт.       Как по мановению волшебной палочки, Сатору забывает о его присутствии, и о присутствии других людей, заполняющих торговую улочку. В голубых глазах отражается тёплый оранжевый свет огней, звёздным сиянием переливается в радужке. Уголки его губ подрагивают, приподнимаются в улыбке и на обмороженных розовеющих щеках проступают очаровательные ямочки.       И прежде весёлый, он весь преображается, подобно гирлянде на новогодней ёлке. Упоминание о сестре раскрывает шкатулку с искрящимися драгоценностями, подставляя взглядам потаённые искренние и мягкие, практически бесформенные части его души.       Наблюдать за ним приятно.       — Ты очень любишь сестру… — бормочет Сугуру, согреваясь дыханием.       — Люблю, — резко отвечает Сатору, и свет в его глазах гаснет, когда он отступает от очередной витрины. На него падает тень. — Мы выросли вместе.       Сугуру хмыкает и демонстрирует пустые ладони.       — У меня нет братьев или сестёр, — медленным, располагающим тоном говорит Сугуру. — Я просто пытаюсь понять, что это такое.       Таким образом разговаривают с одичавшими, напуганными животными, забивающимися в угол клетки.       Сугуру полностью осознаёт, что за любое неловкое, лишнее движение ему откусят голову.       — Мы выросли вместе, — спокойнее повторяет Сатору, его плечи расслабенно опадают. — Знаешь, делили на двоих колыбель, игрушки… — его пальцы рассеяно выводят узоры на стекле. — До техникума мы и не расставались почти.       А потом он замолчал.       На его лице прорезается горечь.       — Почти не расставались…       А Маюми в техникуме, за много километров отсюда. Или они за много километров от техникума, гуляют по Токио.       — Ты чего взгрустнул? — Сугуру легонько пихает его плечом, отвлекает от накативших тяжких дум. — Маюми пока восстанавливается, ей нужна поддержка. Подарок поднимет ей настроение.       — Да, — кивает Сатору.       Ему не требуется много усилий, чтобы сбросить напавшую меланхолию и вновь повеселеть.       Интуиция подсказывает Сугуру, что радость его напускная, но лезть в мутное болото отношений Сатору с сестрой себе дороже. Всякий раз вопросы в данную сторону превращаются в прогулку по тонкому льду.       Сатору чувствует — на него нападают и потому нападает первым.       — Что нравится Маюми?       С неба начинает валить снег. Первые хлопья оседают накипью в волосах и, попадая на открытые участки тела, тают, разгоняя льдистые неприятные мурашки под шерстяные свитером.       Здравый рассудок подсказывает не лезть, Сугуру посему не лезет. Переплетения чужих семейных отношений — ясно даёт понять Сатору — не его собачье дело, свой длинный любопытный нос в них лучше не засовывать. Тёмные, илистые воды омывают голени, но капли долетят до затылка.       Он мельком заглянул в бездну, и он не был уверен, что готов к ответному взгляду.       И Сугуру закрыл глаза.