Тарас

а потом дни стали похожи на мясорубку и на долгое падение вниз. я цеплялся за телефонную трубку, будто бы в ней была моя жизнь. ⠀ а потом обнаружил себя в объятиях скоростных трасс и в ожерелье из разбитых сердец. влюбленные, заклинаю, бодрствуйте, ибо никто не знает тот час, когда любви приходит конец.

Евгений Соя

      Довольно часто случается так, что чужие неожиданно узнанные страдания, тревоги, недуги проникают в нас глубоко и трогают сильнее, чем мы могли бы представить. Чужая боль отвлекает порой от своей. Так, увиденная вскользь трагедия, необратимость, даже не касающаяся нас напрямую, иногда запускает сердечные механизмы с удвоенной силой и не даёт покоя и сна. Возможно поэтому, такой популярностью пользуются программы про катастрофы и беды, про сирот и заброшенных стариков. На фоне таких проблем, горестей и лишений своя жизнь сразу кажется проще, легче, светлее. Всё точно не так уж и плохо, да? Не так, как вот там... А ещё человеческое сострадание, даже во времена немыслимых технологий и обезличенных неймов, очень сильно. Люди добры. В сердцевине своей, по природе добры. Так, многодетные семьи берут к себе ещё одного сироту. Так, соседи заботятся о всеми позабытой старушке. Так, собирают на лечение деньги и создают группы поддержки. Чужая боль врачует свою. Мы совершенствуем душу через благое. Мать, ночь отмучившаяся острой, нестерпимой почти зубной болью, вмиг не обращает на неё внимания, стоит в это же время захворать её малышу. Не всегда есть выбор где, кого и как полюбить, но любовь эта помогает найти в себе силы, о существовании которых мы даже не догадывались. Самоотречение — это всегда про любовь. Про внезапно открывшийся резервуар, клапан, источающий собою свет и тепло, которых, возможно, нам и самим не хватало.       Именно поэтому Рома, впечатлённый историей и судьбой Тараса, всеми испытаниями, что выпали на его долю, этими несправедливостями и нелюбовью, именно поэтому Рома несколько дней не мог думать более ни о чём другом. Не о своих блёклых переживаниях, это уж точно. Всё померкло, всё выцвело и в то же время заиграло в душе Ромы по новой.       Он невероятно был тронут, задет, ранен историей Лютика, и потому печалиться о себе ресурсов уже не хватало. Вот почему, когда три дня спустя со дня рождения, Роме всё-таки пришло смс от Филиппа со стандартным, пустым поздравлением, которого он ещё недавно так ждал, вот почему он его, даже не дочитав, удалил и не думал об этом дольше минуты. Его сердце было полно состраданием и тоской, и желаньем помогать. Его сердце было полно безграничной теплоты к Тарасу.       Рома всегда был очень ранимым и впечатлительным человеком, а ещё немного меланхоличным, склонным по делу и без примерять на себя и, вживаясь в чужое, страдать как за своё. Вот и теперь то почти болезненное сочувствие, что он испытывал к Лютику, завладело всеми его мыслями. Он хотел вспомнить! Решил воскресить в памяти дни их совместного детства, чтобы восполнить пробелы. Он намеренно мысленно погружал себя в те времена, пытаясь припомнить давно стёртые лица и имена, россыпь событий, детали, поступки. Картины проступали всё четче, и на, казалось бы, выбеленном полотне стали появляться знакомые очертания.       Испачканные в мелу руки, бюст Толстого, щербатая улыбка Михальченко Светы, с которой он сидел с первого по четвёртый класс, третья парта средний ряд, учитель физры, он ещё вёл секцию по тхэквондо, на которую Рома зачем-то ходил, но, перейдя в среднюю школу, безжалостно бросил. Футбольное поле. Лютый — всегда нападающий, Рома — вратарь. Мяч, залетевший на дерево и застрявший меж веток. Лютый полез вынимать, упал сам и матюгнулся. Первое «Блядь!» Рома услышал как раз от него — класс третий, они уже крепко дружили. Он, Лютик, Артём и Серёга. Рома вспомнил так ясно: вот они вчетвером сидят внутри горки, болтают про видеоигры и едят «Скитлс» и шоколадки — у каждого с собой было какое-то угощение, положенное родителями в рюкзак. Яблоко, мандаринка, печенье. У них троих, у Лютика — никогда. Но они, конечно, этого не замечали, делились, смеялись — всё вещественное было тогда несущественным. Рома вспомнил, как они перешли в пятый класс. Уже можно было сидеть с кем захочешь, и он выбрал «камчатку» и Лютика. Одна и та же рубашка в зелёную клетку, затёртые джинсы, разношенные кроссовки, едва проступающий ёжик на голове и чёткий профиль — худой, острый, задиристый.       Тарас порой доводил учителей до полного исступления! Нет, он не был наглым и не хамил, но был очень упрямым и не любил подчиняться. Не боялся ни двоек, ни замечаний, ни похода к завучу, чем, разумеется, снискал уважение среди одноклассников. Ученики приходили в лёгкий трепет, наблюдая, насколько далеко может зайти Тарас в своих акциях неповиновения и протеста. А ещё Тарас был очень добрый, по-своему. Помогал всегда младшим, как мог, заступался, давал списывать алгебру, которую даже и не учил, не зубрил, а просто на зависть всем — знал. На уроках, которые Тарас считал скучными, они с Ромой часто не делали ничего из требуемого учителями, а играли в морской бой, точки, рисовали комиксы, постоянно болтали, на музыке пытались вечно зачитать рэп вместо песен и классики, на биологии всем организмам подрисовывали в атласах и учебниках половые органы. В общем, кончилось всё ожидаемо — в шестом классе их рассадили. Отец Ромы самолично пришёл поговорить с классным руководителем: «Примите меры, наш мальчик станет врачом или преподавателем, ему надо учиться, заниматься, не отвлекаясь. Ясная голова плюс дисциплина. Вы же понимаете? Белая кость». Рома сидел тогда рядом и не понимал ничего. Какая там кость? Почему вдруг врачом?       А сейчас понимал. Понимал то, что родители видели сразу. Неблагополучный. Вот подходящее слово. Тарас был для всех неблагополучным ребёнком. Без надлежащего родительского контроля, без перспектив. Нет, точнее, перспективы его для всех были более чем очевидны. Троечник. Неуправляемый. Непослушный. Неопрятный. Не слушает никого. Дворник!       Так и сбылось. Неблагополучный Тарас.       Как раз в шестом классе родители запретили приглашать Роме Лютого в гости. «Мало ли что. И так полдня в школе с ним, ещё и домой волочишь. Нет уж, нет уж». Но к бабушке Рома его всё равно приглашал. К бабушке можно. Бабушка про белые кости, видно, не знала. Теперь Рома и это припомнил. Как Лютый с восторгом разглядывал бабушкины фарфоровые статуэтки, которые трогать было нельзя, но всегда так хотелось. Как балдел он от супов и всегда деликатно отказывался от добавки, но бабушка, наверно, видя его волчий голод, всегда доливала, и Тарас съедал подчистую. Они смотрели до одури телевизор. Тарас решал Ромке алгебру, геометрию, физику. Рома делал ему русский и инглиш, а когда Ромка шёл домой, Тарас его провожал... и оставался потом на площадке. Рома видел его из окна и завидовал. Теперь-то он понимал, что не от хороший жизни Тарас что в холод, что в дождь не спешил возвращаться к себе. Кстати, пару раз Рома бывал у него в гостях. Обычная двушка. Обшарпанная, но чистая. Маленький телек на кухне, пустой холодильник, храп из запертой комнаты и небрежно брошенное Тарасом: «Батя в умат». Рома помнил, как его впечатлила комната Лютика. Там было столько всего! Глаза разбегались. У самого Ромы в комнате всегда был почти безукоризненный порядок. Мама его заставляла прибираться: каждые два дня пылесосить, всё расставлять по местам. Ящик с игрушками, который открывался всё реже и реже. Полка книг. Хорошая подростковая литература. Отец следил. Детективы. Приключения. Классика. Шкаф с одеждой. Письменный стол — учебники в ряд. Парочка постеров, скорее для красоты, чем действительно по интересам. И компьютер. Заветное место для всех пацанов. Два часа в день можно было рубиться.       А вот в комнате Лютика был бардак! Бардак первозданный, естественный, даже художественный, можно сказать. Исписанные наглухо стены, рисунки, кричащие поверх них какие-то рок-музыканты, свисающие со стен и потолка самодельные гирлянды из всякого-разного, самолётики, бумажки, наклейки, пустые банки от газировки, кучи журналов, тетрадей, обрывков, комья одежды, разбросанные детали конструкторов и всевозможных железок. Кровати у Лютика не было, что особенно нравилось Ромке, был огромный матрас, заваленный одеялами и подушками без наволочек, простыня вечно где-то сбита в угол. Можно было плюхнуться в этот ворох прямо в одежде, тут же крошить крекер, что принёс с собой, громко смеяться, рыгать от шипучки, написать «ХЕР» на обоях, на том, что от них оставалось. Это был остров свободы и дурости. И Рома его обожал. Жаль, редко выпадал случай бывать, чаще Тарас мялся и отказывал под благовидным предлогом. Тогда это не вызывало вопросов. А теперь... Теперь было понятно. Рома всё вспомнил и всё понимал. Как вообще он мог так быстро забыть? Они ведь болтали часами. Они так дружили! Тарас занимал половину его детской жизни. «Белая кость...» Почему-то спустя столько времени стало так стыдно. Зачем так сказал отец? Зачем он ТАК думал?       В своём почти антропологическом рвении вспомнить Рома даже сходил внепланово на обед к маме и попросил достать школьные фотки. Забрал их с собой и потом целый вечер разглядывал смешные физиономии — одноклассников и свою. Лютик всегда корчил рожи. Но были и фотографии с дней рождения, с прогулок, с экскурсий — немного, но были. Именно по этим случайно пойманным кадрам Рома смог разглядеть то, чего никогда не замечал тогда. Пятый. Шестой. Седьмой. Восьмой класс — Лютый уже совсем похож на себя. Высокий и долговязый, глаза с опущенными уголками, в застиранной не с плеча куртке, в вечно стоптанных ботинках или сивых, выцветших кедах, растянутых майках — всегда мятый, но отчаянно свежий. Рома помнил, что от Тараса всегда густо и ярко, насыщенно пахло мылом! Заботился о себе. Видимо, сам и как мог. Рома даже припомнил, что Лютик очень долго ходил в школу чуть ли не с совсем детским ранцем, когда они все уже гордо таскали за плечами обычные рюкзаки, вместительные, бесформенные, все в значках. Потёртый, потрёпанный ранец Лютика... Учебники без обложек, два-три карандаша, обгрызенная вечно ручка, копеечные тетради. Он так любил разглядывать всякую канцелярию. Рома часто дарил — красивые ластики, наклейки, линейки, всякую обычную мелочь, которую он сам даже не выбирал, а получал данностью от родителей. У Тараса все эти безделицы почему-то вызывали бурный восторг, и Ромке было не жалко — краски, альбомы, точилки, нарукавники для труда... Мама как-то заметила, но против ничего не сказала, видно, решила, что щедрость — положительная черта для ребенка. Да и... неблагополучный же там. Пусть. Хоть что-то.       Хоть что-то...       Ромка убрал фотографии, на душе было одновременно светло и скверно. Детство его было приятным и славным, вот только Лютик... Рома понял, что никогда не видел его родителей. Никогда! Не видел у Лютика ни игрушек, ни новой одежды, ни сладостей. У Тараса не было ничего детского! Вот почему... Вот почему такие глаза. Тарасу очень быстро пришлось стать самостоятельным и большим — Лютым.       Рома несколько дней вспоминал. Вспоминал всё, что мог. Вспоминал, с жадностью заполняя так долго зияющие пустоты.       А Тарас... Тарас в то же время, так внезапно подхваченный вихрями прошлого, потерявший покой из-за того, что пришлось это всё ворошить, Тарас много молился. Как мог. Как умел. Как учили ещё в интернате. «Отче наш» и «Богородицу» — назубок. Молился он о маленьком чуде. Крошечном. Молился о ровно противоположном тому, что делал все эти дни Рома. Тарас молился о том, чтоб не помнить. Забыть. Никогда больше не вспоминать то, что он совершил!       Зима засыпала город безостановочным снегопадом. Было красиво, блестяще и переливно, и будто бы тише. Рома работал. Склеивал свой макет, продумывал презентацию. Сроки ещё не горели, но расслабляться не приходилось. Иногда Рома выглядывал за окно и любовался метелью, танцем снежинок в сливочном свете фонарей во дворе. Он выглядывал и Тараса, но в последние дни не встречал, хотя удивлённо заметил, что каждое утро машину его не заносило по дверцу снегом, как должно было быть, а стояла она расчищенная и сама, и вокруг. Так Тарас невидимо присутствовал в его жизни, так он по-доброму сообщал, что они, как он говорит, братаны.       На четвёртый день, когда метель наконец перестала, Рома решил прогуляться, размять ноги, сходить за продуктами и немного пройтись по аллеям соседского сквера, похрустеть свежим снегом, надышаться морозом, подрумяниться, зарядиться. Утеплился, выбрал плейлист, только вышел — и тут же услышал знакомый почти до поджилок разбойничий свист. Так свистел только Лютый. Резко, громко, с продышкой. Рома обернулся на звук, смех его разобрал сразу — Тарас выглядел как баба на самовар! Натурально в тулупе, ушанке, огромных сапогах на меху. Почему-то Ромка подумал — собачьем. Лютик был похож на карикатуру, но при этом совершенно не был смехотворным. Он так улыбался, так весь просиял, что Ромка залип опять на его лице, мимике, на грустных глазах, что сейчас светились искренней радостью встречи.       — Ромыч! — гаркнул Тарас, будто свиста недоставало. — Ты куда такой модный, нарядный? — протянул он руку, приветствуя.       Рома был в длинном жёлтом пуховике и в цвет снегоходах. Яркий — да, но нарядный с натяжкой, хотя, если проводить параллели...       — Да я в магазин и пройтись, — улыбнулся Рома. — Засиделся чего-то. Четыре дня уже не выходил.       — Я заметил, — прикурил Тарас сигарету, и дымок на мгновение в морозце завис завитком. — Тачка твоя всё стоит и стоит. Зря не прогреваешь, понадобится — хрен заведешь.       — Да я не подумал... — дёрнул плечом Рома. — Я за рулём недавно совсем, ещё не привык.       — Ну вот, говорю, — хмыкнул Тарас. — Мы тут вчера одного долго тянули.       — Как дела вообще? — спросил Рома, уже ощущая покалывание в щеках от мороза.       — Да какие наши дела? Работы до жопы в прямом смысле. Ходи разгребай, — Тарас щелчком отбросил окурок.       — Приходи посидеть. Я тут фотки нарыл, — скорчил Ромка гримасу. — Там и ты есть.       — Пиздишь! — расхохотался Тарас.       — Много, — закивал Рома. — Ты, я и наши. Придёшь? — он смеялся, Тарас его уморил своим видом — эта ушанка...       — Я не знаю, когда посвободнее будет. Сам видишь... — Тарас с досадой показательно оглянулся. Снег. Снег. Снег. Снег.       — Давай спишемся, — достал Рома из тёплого кармана свой телефон. — В телеге напишешь, как сможешь.       Тарас вдруг потупился, потоптался на месте, похрустел подошвами по снежку.       — Списаться не обещаю, — смущённо полез он в карман необъятного серого тулупа и достал малюсенькую кнопочную чёрную «Нокию». — Но могу позвонить, — повертел он телефоном в руке, — дашь номер?       Рома уставился на «Нокию». Он сто лет такие не видел! Скрывая своё удивление, Рома продиктовал Тарасу свой номер, тот тут же сделал прозвон, и они тепло попрощались. Тарас пошёл расчищать снег, Рома — гулять в Пулковский сквер, как и планировал — подышать.       Снег падал красиво и медленно. Уже не мело. Фонари вдоль аллей. С горок весело катались на ватрушках дети. Озеро замёрзло, и по нему прогуливались парочки. Всё хрустело. В храме зазвонил колокол. Рома шёл не спеша, любовался зимним пейзажем. Удивительно, как чувство одиночества усиливается от звуков природы — покачивание ветвей, скрип снега под ногами, порывы ветра. Рома шёл и думал, что всё хорошо. У него всё хорошо. Отец и мать живы, куча друзей, работа мечты... Вот только всё равно почему-то тоскливо. Бездарно, бессмысленно как-то шли дни. Шли и шли. Он вновь подумал о Филе. О том, как скоротечно, ломко, нелепо всё завершилось. Как-то пусто теперь. Будто и не было ничего. Он хотел быть благодарным судьбе за те чувства, за те дни, месяцы, когда было всё хорошо, и он был будто бы счастлив. Но не получалось. Точило, скребло за грудиной: «Не любил тебя Фил, никогда не любил!» Как говорят: не твой человек. А кто же его? Как понять? Как больше не ошибиться?       Красота его всегда ослепляла, влекла. В учёбе, в искусстве, вот и в любви он повёлся на красоту, на обёртку. Подача, харизма, мечта о прекрасной любви и романтика. Цветы, вина, пафосные галереи, ночные клубы, кальян, сказочный отпуск. Всё фарс. Глянец. Обложка. А под ней — пустота. Просто красиво. Безжалостно. Напоказ. Всё враньё. Так глупо. Ему двадцать пять, а он чувствовал себя выброшенным из жизни. И жаловаться-то не на что. Тоже мне проблема у человека! Хотелось бы возразить, мол, смотрите, смотрите — разбитое сердце! Но и это была бы красивая ложь. Трещинок паутинка — не рана. А если и сравнивать с раной, то точно — навылет. Была и была. Стянется. Возможно, будет фантомно тревожить при звуках ИХ песни или в особых местах. Но всего этого легко избежать. Песню не слушать. А те особенные места... Мысль о том, что только для него они были значимы и важны, как-то легко утешала. В общем, тосковать об утраченных чувствах не выходило. Больше не получалось. В другое время Рома мог бы искусственно в себе вызвать эту тоску. Что может быть проще? Вдохнуть аромат Фила, уткнувшись в им оставленный свитер, накупить того самого шоколада, часами рассматривать подаренные украшения, до одури вспоминая когда-как-где. Рома легко мог бы нырнуть в эту слезливую мелодраму на одного. Но не хотел. Теперь не хотел. Его встреча с Тарасом, вся эта история горькой и сложной чужой, неведомой жизни, всё это как-то обесценило эти мифические страдания. Неловко. Не нужно. Незрело. Немыслимо сравнивать. Но Рома сравнивал против воли — механизм был запущен. Он не мог уже переключиться и думал, и думал, всё возвращался мыслями к Лютику. Как он там? С этой лопатой. Может, стоило заварить ему термос чая, вынести и ещё чуть-чуть поболтать.       Аллея заканчивалась, через дорогу призывно мигал гирляндами торговый центр. И вдруг Рому словно кольнуло. Ведь недавно был Новый год. Да и вообще... почему бы и нет?! Он уверенно и быстро зашагал к торговому центру, подумав, что там и продуктов успеет купить, и, кстати, новые угольные карандаши не помешали бы, а там среди прочего «Лавка художника» есть. Рома был охвачен идеей, и она ему нравилась. Если честно, он давно уже не был так воодушевлён тем, чтоб кому-то что-то купить. Обычно это всегда своего рода пытка — придумать, найти, выбрать, упаковать. И ведь у большинства не угадаешь, считай, пальцем в небо. А тут… Тут Рома точно знал, что нужно. Необходимо!       В салон «Самсунг» он зашёл уже с чётким планом. Не слишком дорогое — не примет. Но и не дешёвое — прочный, удобный, функциональный. Выбирал тщательно, долго расспрашивал консультанта. В итоге остановился на удобной, крепкой модели: защита от влаги, противоударный чехол, беспроводные наушники — полный комплект. Вышло прилично, но после всех новогодних бонусов-премий Рома счёл это не сильно обременительной тратой. Зато сколько удовольствия он получил! Он чувствовал искреннее тепло, ему очень хотелось, чтобы Тарасу понравилось. Он хотел подарить ему что-то классное, нужное и в целом простое. Дурацкая «Нокия»... Вот ещё! Элегантный, мерцающий, новенький «Самсунг», до краёв начинённый всем, что только можно придумать — совсем другой разговор. У самого Ромки был другой телефон — подороже, но только что выбранный ему тоже симпатичен. Рома вообще был склонен считать, что стоит дарить то, что нравится и самому.       После он зашёл в «Лавку художника», купил угольные карандаши и немного акварельной бумаги. Затем в продуктовый и до дома пешком вновь по аллее. В сквере уже было темно, ребятня разошлась по домам, только редкие собаковладельцы гуляли со своими Дружками. Рома не торопился. Вначале была мысль успеть и отдать подарок Тарасу сегодня, безотлагательно, но потом он не без оснований предположил, что тот ведь начнёт отпираться, отказываться, и на улице, между делом уговаривать его будет трудно — свалит скорее всего просто, и все дела. Нет. Рома решил подождать до субботы. Если он правильно понял, в выходные Тарас не работал. Вот он его и пригласит. А там уж с корабля куда деться? Уболтает и втюхает. В общем, Рома решил не торопиться и предусмотрительно выждать момент.       У подъезда он осмотрелся — Тараса не было видно. Закончил, наверно, уже.       Дома Ромка упаковал купленный телефон — бумага ещё с праздников оставалась. Красивая, в золотых звёздах. И, совершенно довольный собой, приготовил глинтвейн, врубил «Пиратов Карибского моря» и, поглаживая Баха, расслабленно устроился на диване. На душе было так хорошо. Ему очень хотелось — ну прям очень! — чтоб Тарасу понравилось, чтоб он порадовался, ведь что-то подсказывало Роме, что Новый год тот провёл... Да Бог его знает как! Но наверняка скромно, если не одиноко. Впрочем, сам Рома тоже этот Новый год провёл обжираясь мороженым в одно жало. Даже к родителям не пошёл. Ничего тогда не хотелось. А теперь вот хотелось. Хотелось и очень. Но не для себя. Для Тараса. Для Лютика. Чтоб опять заискрились радостью его глаза.       Тарас в тот вечер очень устал. Он уставал постоянно, но в этот раз беспокоило ещё и плечо — как в драке задело три года назад, вправили, но после побаливало, особенно вот в мороз. Холод Тарас ненавидел, ему всегда недоставало мышечной массы, жирка, не согревал он изнутри сам себя. Хорошо хоть, как жахнули эти морозы, он в подсобке нашёл старый тулуп, шапку и сапоги — на два размера всё больше, но тёплое и не промокает — просто спасение. И похер, что выглядит как ушлёпок, главное — ноги не леденеют. Да и тулуп этот, хоть и стрёмный, и в нем в разы сложнее работать, но держит тепло ого-го, порой аж до прели. Этот боекомплект оставил предшествующий Тарасу жилец дворнической, некий Абдулбасид, так рассказывал Палыч. И Тарас был благодарен этому неизвестному Абдулбасиду за такой своевременный, нужный подгон. Тарас был и Палычу благодарен, хоть тот — заправская сволочь, да и алкаш, как и был, но пристроил же по старой памяти об отце. Пожалел, знамо дело. В гробу Тарас видел его эту жалость, конечно, но всё же... можно сказать, повезло.       Что нужно для счастья такому, как он? Крыша, работа, помыться. Палыч выдал и то, и другое. Вот только с помыться дела обстояли хреново — в подсобке, где жил Тарас, был только сортир и умывальник, и то слава богу, а мыться Тарас ходил раз в неделю в общественную баню, благо недалеко. Он с детства был чистоплотный. Душ каждый день, а то и два раза. Его раздражали всегда навязчивые сладко-солёные запахи немытых тел. Гигиена важна — это он решил навсегда и отчаянно мылся. Сбривал всегда волосы по всему телу — так и опрятней, и сушиться быстрее. Уже лет с одиннадцати он стал самостоятельно стирать себе вещи. Ткани впитывают запахи быстро, и часто Тарасу казалось, что от него за километр несёт прогорклой картошкой на сале, никотиновым перегаром и перегаром алкогольным отца. Он стирал свои растянутые майки, футболки, рубашки с одержимостью помешанного на чистоте человека. Только б не пахло, только б никто не заметил. Подшивать, пришивать тоже всё сам — кое-как, неумело, но только бы, только бы не заметно. Так и выходило, что он всегда был чистый-пречистый, и сам, и одежда, и даже обувь. Хотя с обувью дела обстояли труднее. Он рос быстро — ботинки, кроссовки жали всё время, но Тарас втискивался, разнашивал — ходил до последнего. И всегда-всегда чистил обувь до блеска, даже шнурки стирал. Проку было от этого мало, конечно, и краше его разношенные ходы не становились, но в какой-то момент это просто стало привычкой, к слову, не самой дурной.       Он не хотел, чтобы кто-то узнал, что творится у него дома. Было неловко и стыдно. Доверял только избранным, тем, кто точно не будет смеяться. Ромка, Серёга — его братаны. Серёгу воспитывала только мать, и тот тоже часто был один дома, и к нему можно было запросто приходить. А Радар наоборот — очень домашний, родившийся с мельхиоровой ложечкой в брекетном рту. Но Радар всегда был добрый и мягкий, весёлый и совершенно не прикрыто восхищался Тарасом. Он считал, что дома у него интересно, что сам Тарас интересный, и что всё, что тот делает и говорит, невозможно круто и классно! Радара никогда не смущал дом Тараса и папаша его, и вся их обветшалость с нелепыми потугами детского украшательства. Дома мать, как могла, прибирала, мыла полы, весной-осенью окна, но сил не хватало на всё, да и желания, ну и денег, конечно. Их квартира не знала ремонта и обновок, наверно, с момента получения ключей. Обновок не знал и Тарас. Одежду ему покупали не чаще двух раз в году и всё самое неказистое, дешёвое и простое, главное — прочное и чтоб потемнее. Иногда мать принимала и от чужих. Когда ещё были подруги — отдавали шмот своих сыновей. Годное, но поношенное, очень-заметно-чужое. И пахло чужими. Порошком зачастую, но даже от этого запаха почему-то мутило, хотя он был точно не неприятным. Где-то кто-то стирал своим сыновьям бельё хорошими антиаллергенными порошками, вымачивал для мягкости в ароматных альпийских кондеях... Тараса бесил этот запах. Резкий запах картинно уютного дома. Этот дурацкий запах одинаковых свежих порошков стал для него запахом первых досад и стыда, когда уже вообще всё понимаешь, но сделать не можешь совсем ничего, потому что ты — мелкий и тощий. Потому что надо учиться. Потому что когда-то давно отец твой потерял смысл жизни, карьеру и запил, а мать его не оставила и тянула теперь за двоих... но недолго... Не сдюжила. Тарас помнил, когда это началось. Отец в его представлении был пьяным всегда. Вечно. Едва ли по пальцам можно пересчитать дни, когда его батя был в адеквате и не гужбанил на кухне с дружками или не храпел в комнате, развалившись поперёк просиженного дивана, источая смрад и звук утробной отрыжки. А вот мать... Мать как-то держалась. Любила его, как могла. И его, и отца.       — Он не всегда был таким, — рассказывала мама Тарасу, в очередной раз после смены покорно разгребая с утра последствия пьяного кутежа. — Ты бы знал, как он был счастлив, когда ты родился...       И бла-бла-бла. Тарас не представлял, не понимал. Он не видел в отце ничего человеческого, не видел в нём ничего, за что можно бы было любить.       Время шло, мать стремительно вдруг постарела. Тарас это заметил как-то однажды. Это всегда происходит — однажды. Случайно. Морщины и у лба седина, уставший, почти пустой взгляд, посеревшая кожа, болезненная худоба. А ведь молодая ещё была — только сорок один. Как-то медленно всё это произошло, незаметно. Перестала следить за собой, за временем, а потом – и за Тарасом. И однажды — Тарас хорошо помнил тот день — он пришёл с прогулки после уроков, уже вечерело, как всегда жутко голодный, на кухне — отец. И мать вместе с ним — пьёт! У Тараса тогда даже в глазах потемнело.       — Мам... Я есть хочу... — растерянно сказал он, а она в ответ не своим голосом:       — Ну конечно, все вы вечно хотите! — её голос пьяно, неприятно срывался. — Жрать, спать, денег! А я?! — хрипло выкрикнула она и толкнула отца в плечо, тот шатнулся, и из него посыпался мат.       Тарас не стал дальше слушать, смотреть. Ушёл спать. Хотя от терзающего голода уснуть не мог долго. Всё слушал, как там, на кухне, невнятно горланят родители, что-то кричат и роняют посуду и стулья. Но он сам уже был в другом месте, и там всё было иначе. Там светлые стены, высокие потолки, лёгкие занавески, настоящая большая кровать с чистым постельным бельём, и пахнет сдобными пирогами. И непременно кот — толстый, сытый, пушистый, и всегда есть молочный коктейль и куча видеоигр, а на ночь целуют и говорят: «Доброй ночи, Тараска». Мечты...       Хотел ли Тарас новые шмотки, кроссовки как у других? Да, конечно хотел. И лего хотел, и трансформер, и торт на день рождения, и чтоб мама его сама испекла. Хотел. Очень! Но быстро приучил себя НЕ хотеть. Он любил ходить в гости к друзьям, играть в их игрушки, смотреть с ними мультики, есть их еду — дышать другой жизнью. А дома? Какое там лего. Не поиграешь, даже если бы было. То пьянка-скандал, то драка, то опохмел. Прийти, сделать тихо уроки, поужинать, если есть чем, а то и голодным ложиться, забиться в свои одеяла, как в норку, накрыться подушкой и тихо мечтать в темноте. Тарас любил помечтать. Не о шмотках и ярких игрушках, и даже не о компе и собственном велосипеде. Он мечтал вырасти поскорее, стать большим, сильным, свободным. О чём мечтают девчонки? О рыцарях, о спасении, о сказочной сказке. Тарас мечтал стать рыцарем сам! Спасти маму, себя, а может быть, великодушно — даже отца. Сделать ремонт, накупить кучу вещей, стать богатым и сильным, каждый день ходить в «Мак». Он бывал иногда с пацанами и обожал там картошку, мороженое и сладкий соус. Он всё хотел сам! Вырасти и всё изменить. Для них всех. Главное — для мамы и для себя. Изменить...       Не сбылось.       Мать стала пить чаще, всё горше и горше. Перестала ходить на постоянную работу, и Тарас для неё словно исчез. Редкие проблески, ласка, обед — пара дней, и по новой большой фестиваль беленькой. Тарас привык быстро, как и все дети, он приноровился и к этому новому, страшному бытию. Он остался совсем один, и если бы не друзья, не их маленькая, но постоянная ненарочная помощь, может, и сгинул бы, но выкручивался, скользил, выживал.       Пока не случилось то — роковое.       То, что оборвало враз всё, разделило навсегда на «после» и «до». Он не стал рыцарем. Он стал убийцей. И да, это всё изменило. Но он всегда в те дни, в те кошмарные первые месяцы его несвободы, он всегда думал о маме. То с жалостью, то с тоской, порой — с горечью и обидой. Тот крик, что он слышал каждую ночь — крик раненной птицы, вой волчицы в капкане — тот крик женщины на площадке, чьего сына он погубил. Этот крик... Ночами в приёмнике Тарас думал порой: а его мама кричала бы, если б он умер, выла бы она так же, проклинала бы небо? Ответ был простой, злой и честный. К нему ни разу никто не пришёл, ни в диспансер, ни в приёмник, ни в интернат. Он стал сиротой при живых. Он, очевидно, стал облегчением для своих. Он стал на долгие месяцы и годы просто фамилия-номер. Никто.       Тарас не часто это всё вспоминал: родителей, интернат... Но Ромка сказал, у него были фотки, и это взволновало Тараса. Он одновременно хотел и не хотел посмотреть. Увидеть себя того... будто эхо в колодце — повторяющиеся лики грозящей беды. Встреча с Ромой вообще его растормошила. Он такой стал! Впрочем чему удивляться? Кесарю Кесарево. Но Тарас видел, что Ромка-Радар вообще не поменялся. Такой же смешной умник, добрый, простой. Хоть что-то не изменилось к худому. Радар...       Тарас сбросил ушанку, скинул тулуп, включил ноут, шлёпнул чайник, достал телефон и в последний набранный записал имя — «Ромашка».       Рома усердно работал всю пятницу над макетом, погрузился в свои чертежи с головой. Проект был серьёзный. Презентация на носу. И от неё зависело многое, в том числе — поездка в Москву, которая, вроде бы, уже и была решена, но... Всегда был риск облажаться. Рома знал, что не стоит быть самонадеянным. Самоуверенность — это дешёвка и фарс, в их деле ни разу ещё никому на руку не была. И он волновался. Безосновательно, в целом, но ставки высокие, и мандраж был. Работать на два филиала, если возьмут — большая ответственность, большой рост и, конечно, большие деньги. Но не только это волновало Романа, а скорее амбиции. Вот ключевое. Он хотел стать настоящим профессионалом. Заявить о себе. И он трудился.       К вечеру вспомнил, что нужно забрать из химчистки костюм, как раз тот — важный, для презентации. Рома не был особенно суеверным, но костюм этот был удачным — счастливым. Рома доделал очередной кусочек макета и прервался. Оделся. Спустился во двор. Уже как-то привычно поискал глазами Тараса и с улыбкой подумал, что это как в детстве — он выбегал и рыскал по площадке и гаражам в поисках Лютика, и тот почти всегда находился. Но не в этот раз. Рома шёл до химчистки и думал, что история повторилась. Он и Лютик. Пока шёл, набрал смс: «Приходи завтра в гости. Позырим фотки. Сделаю борщ», — отправил и сам себе рассмеялся. Ну а что? Всё по делу. Подумал ещё, что борщ от греха лучше сварить постный, а то еле ж на мясо уговорил.       Костюм был вычищен и отпарен. Идеальный. Идеальный проект. Безупречный Роман его представляет. Всё будет отлично. Уже дома, по возвращении, ему позвонили друзья. Твиттерская компания. Хорошие пацаны. Все свои. Отмечали что-то, позвали: «Ну ты где там, Ромео? Второй месяц не видно!» Рома подумал, подумал и согласился. Он действительно уже очень давно никуда не ходил. Не было настроения, да и работы навалом, но сейчас как-то и на душе посветлее, и проект движется. Можно, наверно. Засобирался. Узкие джинсы, короткая майка, сверху худак белоснежный, капля парфюма, очки в тяжёлой оправе, немного подводки на нижнее веко. По-любому выпьет, так что вызвал такси. Уложил гладко волосы, надел пару браслетов. Посмотрел на себя — гламурное кисо. Хмыкнул. Интересно, что бы сказал на такое Тарас? Впрочем, ночь уже, точно не встретятся, хотя было б забавно. Или не очень.       Почему-то вспомнилось сейчас то трико, в котором Рома увидел Тараса в первый их вечер. Да-а-а... В том месте, куда он собирался, такого точно ни на ком не увидишь. «Грешники» — грязно-томное пекло, закрытый клуб, точнее, тот, в который трудно попасть просто так, но популярный среди сообщества — вечно толпа. Жадные взгляды, блестящие полуулыбки, танцоры и шоу, музыка, сильный бит, коктейли и пьяные поцелуи, укромные уголки. Когда-то Рома был завсегдатаем, потом немного приелось, но порой так и тянуло, в основном покрасоваться, повысить, так сказать, самооценку. Он был лакомый фрукт, а теперь и свободный, и он знал как минимум пятерых из большой общей компании, кто был бы очень не прочь угостить его сладким Дайкири, увезти к себе и вылизать его хорошенько. Рома небрежно обмотал шарф вокруг шеи и улыбнулся своему отражению. Секс! У него последний раз был три месяца уже как. Секса хотелось. Может быть, может быть. Для тонуса. Для здоровья. Впрочем, это точно не было целью, скорее — если выйдет само собой, то он подумает. Всё же у него на субботу были планы уже, и в них не входило пьяное утро, чужая квартира и неизменное смущенье-похмелье.       Ох, как же он не любил эту утреннюю неловкость! Может, ещё и поэтому так стремился к стабильным длительным отношениям. Просыпаться и целовать! А не сгорать от стыда и желания поскорее сбежать, потому что с утра всё кажется таким... серым и не изящным. То, что виделось страстью и красотой, являло себя в дневном свете пошлостью и полным отсутствием чего-то общего с тем, к чему стремилась душа и чувственность Ромы. Секс — хорошо. Но одноразовый секс без эмоций... такое себе удовольствие. Точнее, удовольствие — да, если б не эти вот пробуждения. Впрочем, Рома не часто так делал, а пока встречался с Филиппом — не делал вообще. И вот теперь мысль была. Будто вернуться в строй, вновь пополнить ряды одиноких доступных ребят, ищущих приключений на зад. Во всех смыслах, конечно. Рома ехал в такси и думал о том, что не стоит всё же вести себя неблагоразумно. Тусовка тусовкой, но ему казалось, что он ещё не готов. Он так долго был налаженным инструментом в очень умелых руках, так долго настраивал всё внутри себя, раскрывал свою сексуальность и предпочтения, что теперь не хотел риска, не хотел идти на ступень ниже. Наверно, он был уже искушённым и, скорее всего, даже искусным, так что своё секс-портфолио портить как-то не комильфо. Но загадывать, конечно, не стоит. Всегда есть надежда и шанс встретить дивного полубога и отдаться похоти...       Так Рома ехал и думал о чём-то подобном, предвкушал вечеринку и встречу с друзьями, может, флирт, смех, он, кстати, любил танцевать — в общем, настроение было более чем хорошим. Он потерял бдительность и... всё пошло сразу не так.       Он успел только сдать куртку и мазнуть блеском для губ, как тут же увидел в проходе Филиппа! Тот стоял прислонившись к стене, курил, пил коктейль и слегка покачивался в такт гремящему биту, как всегда источая уверенность, обаяние, томность — леопард, хищный демон в безупречном кашемировом тонко-зелёном. На охоте! Один! Вглядывался в толпу своими беспощадными бледно-зелёными глазами. У Ромы пропало дыхание. Он уже и отвык от того, каким всегда был Филипп! Сногсшибательным! Великолепным. Его профиль, небрежность движений, кольца тёмных волос, длинные ноги. Какие там полубоги?! Вот же он! Вот! Из плоти и крови. И плоть его хороша, а кровь — яд. У Ромы так застучало сердце, что стало дурно. Он смотрел и смотрел, будто весь мир сузился до расплывчатого тёмно-зелёного пятнышка — свитера Фила. Губы коснулись фильтра, растянулись в драгоценной улыбке, пальцы крутили бокал. Эти пальцы! «Двигайся сам, мой хороший, вот так. Тебе нравится?..» Рому словно обдало кипятком. Пройти мимо? Сбежать? Сердце билось и билось. Какого чёрта Фил вообще здесь забыл?! Он никогда не любил это место и друзей этих твиттерских не очень-то жаловал. Так почему? Почему?! Почему именно здесь и сегодня?!       Рома несколько раз глубоко вдохнул. Лучше подойти сразу, иначе будет совсем тупо. И он подошёл, словно упал в яму — воздух возле Филиппа пах им. Изумительно им! Фил! Фил! Что ты такое? Кто ты? Почему ты ушёл?!       — А, это ты, — заметив Рому, легко улыбнулся Фил той самой своей бесподобной улыбкой утомлённого героя готической книги. — С прошедшим, малыш. Купить тебе выпить? — как ни в чём не бывало, будто и не выбросил словно тряпку.       — Нет, спасибо. Я только поздороваться. Меня ждут, — не теряя лица, выжал из себя Рома и развернулся.       — Увидимся, — бросил вслед Фил.       Вот и всё. Вот и все разговоры. Бог спустился с Олимпа в мерцающие неоном чертоги, но не по душу Романа, господи, конечно же нет. Он ищет. Присматривает.       Рома шёл на подкашивающихся ногах. Всё будто исчезло, музыка стихла, и только «Малыш» и «Увидимся...» Этот голос. Его блядский с хрипотцой голос всегда действовал на Рому словно гипноз. Он и шёл сейчас как под гипнозом, всё ещё ощущая запах духов Фила, всё ещё видя очертания его губ.       Рома нашёл своих, сразу выпил два шота — штрафной и обезболивающий, но не помогло. И он пил ещё и ещё, танцевал, громко, вульгарно смеялся, шутил, опять танцевал, было жарко, он размазал подводку и выглядел теперь словно побитая проститутка из сериала «Закон и Порядок» — пьяный, мокрый, размазанный, верещащий.       Медленный танец. Его потянул за собой один из клубных танцоров — полуголый, лоснящийся, крупный, рельефный, но Рому ничего уже не волновало. Он был в аду. Для него там специально отвели козы́рное место, чтобы он видел, отчетливо и хорошо, как всего в паре метров Филипп танцует с другим. Лапает милого парня, растерянного, чуть ли не с табличкой на лбу: «Я здесь впервые!». Филипп жмётся к юноше откровенно, игриво поглаживает в танце белесый затылок, склоняется и что-то шепчет. Шепчет не Роме, но Рома будто всё слышал, всё знал, ощущал дыхание возле уха, касание губ вскользь по мочке, до дрожи. «Ты такой... М-м-м-м... Покажешь себя? Я хочу тебя. Поедем ко мне?» Рома не слышал, но видел. Видел движение губ, видел ласкающие ладони, бедро о бедро и... взгляд Фила, обращённый мимолётно к нему, всего на секунду, на миг, но в этом взгляде Рома увидел всю правду. «Смотри, какой сладкий, да? Можешь присоединиться к нам, если захочешь. Смотри, как он плавится под моими губами. Смотри». Фил отвёл взгляд и присосался к тому, с кем танцевал, обнял его, опустил руки на ягодицы. Они целовались и целовались, жадно съедали друг друга. Рома опустил глаза и вдруг почувствовал тоже руку на своей заднице. Это его клубный танцор пошёл в наступление. Рому аж замутило. Он отстранился и без слов пошёл к выходу, не оглядываясь, иначе, как в мифе, исчезнет навеки. Шатаясь, он вышел из клуба ни с кем не простившись и понял, что где-то за столиком потерял свой браслет — да и чёрт с ним. Пока ждал такси, чувствовал, что вот-вот проблюётся, и казалось, что вовсе не от количества выпитого, а от того, что он видел.       Нельзя так! Нельзя! Это бесчеловечно. Жестоко. В этом весь Фил. Он его такого и полюбил. Бесподобная сволочь. Игрок. Показушник. Он играл, даже когда они были наедине. И сегодня сыграл роль, привычную, жуткую, роль, которой так восхищался Роман, когда они были вместе — роль холодного, порочного, надменного принца. Любимая из ролей Фила. Аплодисменты! Рома ехал сквозь ночной город, рассекая огни и вновь начавшуюся метель. Он думал: «Ты был с ним! Ты был! С НИМ! Ты был рядом!» И тут же совсем с другой интонацией, зло, горько и честно: «Ты был с ним? Был? С НИМ?! Целых три года?!» Как же он изощрён в причинении боли, как доволен собой, как красив в этом всём. Рома любил его, любил вот такого, и это было абсурдно до мазохизма. Станет ли тот милый, растрёпанный парень новой пассией Фила? Они точно проведут вместе ночь, и кто знает... Рома был для Филиппа трофеем, тот не скрывал, что он рад отхватить такую удачу — красавчик, умница, секси и при бабле. Но и Фил, надо честно признаться, был для Ромы чем-то похожим. Приручить леопарда! Все так и говорили, и это льстило. Они были красивой парой. Зрелая роскошь и изящная утончённость. Сексуальность, харизма и интеллект. Два породистых жеребца. Элитарная случка. И вот теперь тот белобрысый птенец, похожий на тех, кто ещё не уверен в себе, ещё ищет, пробует. Обжечься об Фила... Не позавидуешь. Но Рома завидовал. Вот сейчас. Пьяный, размытый, он сидел и завидовал тому парню, который сегодня будет стонать под его Филом. Его! К горлу подступало удушье. Рома, чтобы отвлечься, уставился в телефон. Увидел своё сообщение, отправленное Тарасу — тот ещё не ответил. Как, наверно, смешны были бы для Лютика его пиздострадашки. Рома чувствовал себя глупым и грязным. Не пойми почему, но испачканным — в том взгляде Фила. Унизительно. Он унизил его, не произнеся и двух слов, даже не подходя. Унизил. Жгучее чувство. Гремучая смесь. Хотелось пьяно рыдать. Снова. Но Рома сдержался. Едва попадая по мерцающему экрану, он набил ещё одно сообщение для Тараса: «Лютик, давай дружить», — и отправил.       Ему нужен был кто-то. Кто-то нормальный. Кто-то, не знающий о нём ничего, но в то же время знающий много. Друг детства. Друг, который не знал во всей красе Рому-гей-супер-лапа, а видел в нём только простого хорошего парня. Рома надеялся, что Лютик думает о нём хорошо. Что не ищет в нём никакого подтекста. Потому что не было этого в Роме, не было тайны, секретов, не было контрапункта. Он был наивен, доверчив, беспечен и порой даже глуп, он верил в любовь, в моногамию, в искренность чувств, верил в дружбу, добро, справедливость и в то, что каждый должен найти своё счастье. Наверно, нужные книги в детстве читал*. Вот только сейчас было чувство, что он это неуловимое счастье будто бы упустил. Не боролся. Так просто сдался. Ведь он даже не попытался.... А вдруг всё было б иначе? Что если надо было показать свою боль, чувства. Может, просить? Остался бы Фил? Дрогнул? Может, передумал бы уходить?       Снег падал и таял, стекал каплями по стеклу. Фары мелькали. Огни проносились. Рому мутило. Гордость. Никогда. Не позволит ему. Умолять! И, зная Фила — не сработало бы.       «Детка, тебе не идёт», — хрипло сказал бы он и ушёл.       Он ушёл. Он. Ушёл. Навсегда. И этого не изменишь.