Тарас

а нужно лишь, чтобы кто-то считал тебя лучшим, даже если ты сломлен и теряешь былую силу, но вот кто-то напишет вечером: «я соскучился», жизнь покажется чуть весомей и выносимей.

а нужно лишь делать кого-то чуть-чуть счастливей, превращать в пепел горести и проклятья, чтобы в зимнюю стужу или холодный ливень, тёплым свитером становились чьи-то объятья.

Анна Захарова

      Пробуждение было скверным. Просто убийственным. Рома возблагодарил небо за то, что в его квартире всегда было так удивительно тихо. Иногда по вечерам его это напрягало, но сегодня он был безмерно рад, что живёт один, что соседей сверху у него нет, квартира пустует который год, а бабуля снизу — чистейший одуванчик, не иначе, родственница Арины Родионовны, дай бог здоровья. Любые, даже самые удалённые звуки вроде протяжной сигнализации за окном или хлопка двери в лестничном коридоре, вызывали нестерпимую боль в висках и раздражали. А тут ещё Бах начал бахать, как всегда, створкой дверцы под раковиной. Это он так каждое утро намекал нерасторопному Роме, что в первую очередь надо заняться кормёжкой его — Баха! «Бах-бах-бах», — комок шерсти фигачил лапой по дверце, и мозги Ромы взрывались. Если они были, эти мозги! Потому что только полный безмозглый придурок мог так нажраться и так вести себя в присутствии бывшего, как вёл себя Рома минувшей ночью. Гадство. Почему ему так не везёт и в комплекте к похмелью ему не отсыпано вместе с головной болью, тошнотой, дрожью и слабостью ещё и беспамятства. Ведь как хорошо тем, кто пьёт и с утра ни хрена не помнит. Как с гуся вода! Почему Роме так не везёт? Он с удовольствием стёр бы из своей жизни вчерашние вечер и ночь. Эти пляски и свой конский неестественный смех, обтирание о друзей, шальную дорожку, вихляние бёдрами... Браслет ещё проебал. И вообще проебался! Повёл себя как истеричный дурак. Ну почему никогда нельзя отмотать и исправить? Вот бы здорово было элегантно пройти мимо Фила, холодно бросить в его сторону глумливый взгляд, в котором тот прочитал бы: «Всё стоишь? Всё выглядываешь? Смотри, не забудь про резинки, а то плохо кончишь, недоделанный Леонардо!» Какой там порог, говорят, у могучего Ди — двадцать семь? У Фила, видать, и того ниже, всего двадцать пять! Рома, наверно, даже смог бы посмеяться над этими мыслями, если бы не дрель внутри головы.       Как же глупо он себя вёл вчера! Ну как же глупо! Пялился, искал взглядом, демонстрировал натужную неестественную весёлость. Да сидеть хмурясь и пить в одиночку у стойки бара — и то было б достойней, чем этот эпический карнавал отчаянного брошенки. Фу! Фу на себя же. И Фил тоже хорош. Этот его масленый взгляд и всратая деланная небрежность. Никакой совести. Чести. Мог бы и пощадить его чувства. Не по понятиям, в общем. Рома усмехнулся себе: «Опять перенимаю манеры своих друганов. Думаю в стиле Лютого». Тут в голове резко щёлкнуло. Лютый! Точно! Он же позвал его в гости. А сам... Фак!       Преодолевая лёгкий похмельный тремор вообще всего, Рома встал. Первым делом покормил изображающего голодный обморок Баха. Пока тот хрустел своими хрустелками, Рома пытался перестать ощущать себя небелковой формой существования и заварил кофе. В холодильнике нашлись уже сваренные яйца и идеальный для них компаньон — майонез. Рома по опыту знал, что с похмелья лучше всего идёт, конечно, горячее — суп было бы превосходно. Но увы. Супа не было, да и сил делать хоть что-то тоже не наблюдалось.       Подкрепившись чем было и немного взбодрившись от кофеина, Рома прилёг. Завибрировал телефон: Славик писал, что нашёл браслет и при встрече отдаст. Уже хорошо. Ни подколов, ни шуток. Понимающие друзья. И от этого тоже мутило. Лучше бы обшутили.       Выше над сообщением Славика Рома увидел непрочитанное от Тараса. Тот писал: «Давай». Рома резко сел, и в голове снова будто встряхнулись мозги, он даже поморщился. Если что-то болит, начинаешь чувствовать этот орган. И вот сейчас у Ромки болел мозг, как бы странно это ни прозвучало. Он его ощущал так, как если бы мог вытащить и взять в руки. Желательно — прополоскав перед возвращением в черепную коробку. Он пролистал историю сообщений: «Лютик, давай дружить» — отправлено в четыре утра. Рома поморщился. Нет, он помнил, но теперь это был полнейший фейспалм. Обнадёживало только лаконичное «Давай» от Тараса. А ведь по идее мог бы ответить: «Ебу дал, пьянь?» и был бы прав. Но Тарас напечатал: «Давай», и это было так простодушно. Действительно как в их детстве: «Идёшь гулять? Скоро выйдешь?» Рома даже смог улыбнуться.       Бах после запоздалого сытного завтрака тут же решил справить свои дела. Рома понял это по характерному звуку шарканья в крытом лотке и по запаху. Бах — амбассадор зла! Рома аж застонал. Посмотрел на свой макет. Руки мелко подрагивали ещё, сегодня о работе речь не идёт. Всё, что он мог — это убрать какахи кота и, возможно, всё-таки сварить суп. И себе, и он вроде обещал борщ Тарасу.       — Бах, сволота! — стонал Рома. — Ну не раньше не позже, засранец!       Бах сидел рядом и наблюдал, как его раб убирает за ним колобашки.       Снова завибрировал телефон. Рома, вяло передвигая себя по квартире, пошёл читать, что там кому опять нужно. Сообщение от Тараса: «Я тебе табличку сделал для места. Выгляни, если дома». Рома дёрнулся, рассмеялся и побежал к кухонному окну, за которым стремительно потемнело, но фонари у подъезда хорошо освещали места для парковки. Рядом с его машиной стоял Лютик. Видимо, потеплело немного, и он был не в дурацком тулупе, а в униформе работника ЖКХ: серая с синим куртка, комбез. Рома помахал и стал открывать створку, тут же слыша грозный, ликующий, требовательный, разбойничий свист Лютика, в руке у которого Рома увидел сколоченную крест-накрест табличку с приделанной к ней бумагой, на которой был крупно выведен номер его машины. Вот дурила! Из распахнутого окна с силой хлестанули ветер и снег, обдали Рому холодом, влагой и цепью мурашек. Лёгкие наполнились свежестью, и даже будто в голове прояснилось. Тарас помахал рукой. Он улыбался и, подняв вверх табличку, гаркнул:       — Зырь!       — А ты чего на работе? — заливаясь радостным смехом, крикнул в ответ Рома, захлебываясь порывами ветра.       — Снег, — крикнул Тарас.       — Идём, — поманил Рома. — Приходи! — он несколько раз кивнул себе за спину внутрь квартиры.       — Закрой окно, тупень! — гаркнул обманно-свирепо Тарас. — Дубак такой! Заболеешь! — он с силой воткнул табличку черенком в снег. — Я попозже зайду, — и замахал грозно, мол, закрывайся уже, дебилоид. Рома послушно затворил створку и тут же набрал смс: «Жду. Не канителься», и увидел в окно, как Тарас, прочитав, тут же вскинул голову и поднял большой палец вверх. Рома понял это как: «Жди». И стал ждать.       Для начала он принял душ, смывая с себя всю вчерашнюю муть, потом схрумкал яблоко, выпил сладкого чая, врубил для фона рандомную серию «Теории большого взрыва» и стал готовить задуманный постный борщ, благо закупил всё для этого дела ещё накануне. Рома не очень любил и, если честно, не очень умел что-то готовить, но при желании мог. И в этот раз желание было. Во-первых, желудок отчаянно просил тёпленького, а во-вторых, ему почему-то казалось, что Тарас любит борщ. Дело спорилось. Под шуточки Кураж-Бамбей Рома перечистил все овощи, сделал зажарку, по дому растёкся сладкий запах пассерованного лучка. Морковка, свёкла, зубчики чеснока. Наготове густая сметана, багет, миска фруктов и прихваченная вчера с оказией коробка клубничных эклеров. Он глазами наелся, но в животе строптиво урчало, и Ромка только надеялся, что Тарас не будет сильно задерживаться. Всё же суббота. Не должен же он в свой так-то выходной день работать по полной. Это был домысел, но Рома уповал на сокращённые трудочасы.       Но Тараса не было долго. Рома прождал ещё три часа и уже собирался всё-таки опробовать борщ без него, как вдруг увидел, что Бах быстро побежал в коридор и сел аккурат против двери.       — Ты чего? — пошёл за ним следом Рома, и тут же раздался звонок в дверь, он аж подпрыгнул.       — Привет, — просиял Лютик. — Я не опоздал? — и явно замялся.       — Не-не, входи, у меня давно всё готово, — пропустил его внутрь Рома и, смеясь, стал рассказывать, как Бах почуял приход Лютика, как побежал, задрав хвост, и сел ждать. — Как собака, прикинь? — ошеломлённо говорил Рома.       — Чует мысык*, что люблю его, — разуваясь, присел на корточки Лютик и стал гладить Баха по голове, чесать за ухом. — Я принёс, — доверительно сообщил он коту и достал из кармана куртки блестящий пакетик корма-паштета. Рома снова снисходительно позволил коту запрещёнку — не хотел расстраивать Лютика, да и от одного пакетика вряд ли будет беда, но решил, что стоит всё-таки как-нибудь к месту просветить Тараса о гастрономических ограничениях пухляка. А то услуги ветеринарки стоили каждый раз как поездка на выходные на море. Неоправданно дорого, в общем. Всегда ТО Баха влетало в копейку, и потому Рома бдил за его рационом, как коршун. Любил этот наглый пузырь ярости и теперь с радостью наблюдал, что и Тарас любит этого очаровательного берсерка.       — Раздевайся. Я сварил борщ, — походя сообщил Рома, наблюдая из коридора, как Лютик стягивает шапочку, снимает куртку, под которой опять был шерстяной, явно колючий свитер. Тарас снял и его и остался в тельняшке. Ромка не смог сдержать улыбку. Тельняшка! Он вообще не видел никогда никого в тельнике. Ни у отца, ни у деда не было. Говорить о друзьях даже не приходилось: только лонгсливы, идеальные белые футболки или с яркими принтами, надписями. В общем, тельняшка — это что-то из телека, на худой конец, с дачи.       — Ты чего? — заметил его улыбку Тарас.       — Ты в тельнике, — ответил Рома, не стесняясь разглядывая видавший виды застиранный тельник.       — А ты в футболке, — парировал Лютик. — Мы говорим очевидное?       — Да нет, забей. Я просто так, — отмахнулся Ромка.       — Просто так что? — сузил глаза подозрительно Лютик, и Рома, почувствовав мгновенный холод и напряжение, поспешил сгладить.       — Я просто так сказал, честно. Просто сто лет не видел тельняшку. Вот и всё. А тебе идёт, — искренне сказал он.       — Подозреваю, что ты вообще редко видишь полуодетых мужиков после работы, ты же не банщик, — хмыкнул Тарас, явно сбрасывая подозрительность и задетую гордость.       Рома про себя усмехнулся. Вот бы, наверно, Тарас удивился, узнай он, как часто Рома видел полуодетых парней.       — Забей, — фыркнул он. — Пошли есть. Всё остыло уже.       — Пахнет здорово, — похвалил Тарас. — Я не знал, что принести, и купил это, — он достал из пакета коробку конфет. — Я сладкоежка, — будто смущаясь, признался он. — В детстве мало перепадало такого. Навёрстываю.       Рома слегка укололся об эту фразу, сказанную между делом, но заставившую его снова вмиг подумать о невзгодах Тараса. Стоило бы при случае его расспросить подробней, раз уж они теперь... друзья. Опять.       — А у меня есть эклеры, — вслух сказал Рома. — Так что хорошо, что ты сладкоежка. Я, кстати, тоже.       Рома разогрел борщ, расставил тарелки, приборы, ломтики хлеба на блюдце и масло, сметану, присыпал суп свежей зеленью, выключил комп с сериалом. Сели есть. Тарас ел быстро, со вкусом, аппетитно намазывал хлеб маслом, подсаливал и суп, и бутерброд.       — Очень вкусно, — доев, похвалил он, а Ромка подскочил и долил ему ещё порцию.       — Да не надо... — запротестовал было Тарас, но Рома невозмутимо подставил тарелку обратно и сел.       — Ешь, — безапелляционно сказал он, и Тарас съел. Всё. Подчистую.       — Чай? — убирая со стола, спросил Рома.       — Ага, с полотенцем, — сыто рассмеялся Тарас, откидываясь на спинку стула.       — С полотенцем? — не понял Рома.       — Это бабуля Мучан так всегда говорила. Есть чай из чайника, есть — из самовара, а есть — с полотенцем. Это когда пьёшь до девятого пота, — хохотал он. — Там много пьют чай. Часами.       — А я один раз ходил на настоящую японскую чайную церемонию, — рассказывал Рома, заваривая прозрачный стеклянный чайник и добавляя щепотку саган дайли для аромата. — Так красиво. Ритуал. Каждое движение выверено до миллиметра и что-то значит.       — Интересно, наверно, — ответил Тарас и посмотрел за окно. — О! Стоит, — улыбнулся он, видя воткнутую им же табличку возле Роминой машины.       — А, да! — опомнился Ромка. — Спасибо, огромное, — поблагодарил он. — Но это вообще как... законно? — смешно изогнул он бровь.       — Нет, конечно, — скривился Тарас. — Но мой участок — мои правила, — поднял он иронично-весомо указательный палец вверх. — Обойдутся. А если кто что там тебе вдруг вякнет, то шли их всех лесом или напрямую ко мне. Я разберусь.       Рома фыркнул:       — Крышуешь меня?       — Ага, — в тон ему веселился Тарас, — Ты теперь подо мной будешь, — скорчил он уморительную физиономию свирепого бандюка.       Рома хмыкнул, хотел пошутить, но не стал, остановленный резким сиюсекундным видением: как это — быть под Тарасом?! Представленное вдруг было так ярко: точёные очертания губ, скул, глаза в глаза, угловатое, худое тело, но сильное, жилистое, жёсткое, под ладонью колючий ёжик волос... Ромка стряхнул с себя внезапный морок и почувствовал, что зарделся. Глупость какая! Тарас даже не понял. Не мыслит он в таком ключе совершенно, даже в простых, брошенных фразах. Для него не было в сказанном никакой двусмысленности. А для Ромы внезапно она возникла. Двусмысленность. И он отогнал её от себя, хотя проще подумать, чем сделать, ведь в растянутом вороте сивой тельняшки виднелись точёные крылья ключиц, острых, резных, будто созданных для того, чтобы сладко вгрызаться в них, дико кончая. Под ним... Под Тарасом... Рома понимал, что его занесло не туда, и было гадкое чувство, что этими своими неконтролируемыми фантазиями он оскорбляет Тараса. Словно случайно вовлёк его во что-то срамное. Рома поспешил сменить тему, переключить собственное внимание на другое, простое.       — Ну что, хочешь посмотреть фотки? У меня два альбома и куча конвертов.       — Давай, — воодушевился Тарас, и глаза его заблестели. — Давай, давай, я вообще фоток не помню. Ушлёпки, наверно, мы там.       — Ушлёпки, ушлёпки, ещё какие, — смеялся Ромка. — Давай в комнате. Я плед постелю и чай туда принесу.       Он засуетился. Постелил на пол в комнате флисовый плед, поставил поднос с чаем, эклерами и конфетами, которые принёс Лютик. Достал фотографии, и те, что в альбомах, и просто в конвертах. Удивительно, как мама так много их сохранила, удивительно, что их вообще оказалось так много. Конечно, не на всех был Тарас, не на всех был даже и Рома, но много там запечатлено общих давних друзей, приятелей, одноклассников, ребят по двору. Заботливо сохранённые мамой моменты их детства, распечатанные, глянцево-липкие, в плотных конвертах с надписью «Яркий мир».       Рома с Тарасом разместились на полу, пили чай, уплетали эклеры — густой розовый крем лип к рукам и пальцам. Рома принёс салфетки, не хотелось испачкать снимки. Высыпали фотографии из конвертов, передавали друг другу.       — О, это Настька Щека, помнишь? — тыкал в фотку Тарас, шумно прихлёбывая чай из пузатой кружки с надписью «Архитектор от Бога».       — Никогда не понимал, почему её так называли? — спросил Рома, разглядывая крупную девчонку в клетчатом сарафане.       — Ну, потому что, блин, щёки, — смеялся Тарас.       Россыпью полетели кадры, лица, воспоминания, точнее — обрывки воспоминаний. Тарас помнил всех, помнил всё и очень точно. Рома — расплывчато, вспышками. Дерево за окном класса, чаще голое, чем с листвой, монотонный голос историка, который напоминал лысиной и хищностью черт бюст Вольтера. Узкие коридоры, громкий звонок, топот ног по лестнице, пустующая библиотека со скучающей библиотекаршей с зачёсанными на унылый пробор волосами: «Радайкин, опять все учебники мятые!»       Вечный запах варёной моркови и рыбных котлеток, клеёнка в тоскливый цветочек, буфетчица, сдобная, как те самые булки, которых, кроме школьной столовой, наверное, больше нигде не попробуешь. Пирожки. Пятнадцать рублей с яблоком, двадцать с картошкой. У Ромки всегда с собой деньги, у Лютика — полные карманы сокровищ: чёрный маркер, жвачка, оплавленная крышка от колы, зажигалка и карты с голыми тетками: «Фууу!..» — и смущённо-возбужденный смех, пылающее лицо, привкус запрета и стыдоба, но... интересно! Новые слова: буфера, титьки, соски, жепь.       — Во! Во! Географичка! — радостно тыкал в очередной снимок Тарас. — Помнишь её? Жаба! Ненавидел её. Как заорёт! Линейку мне об хребтину сломала, сука такая.       Тарас ел конфеты и громко смеялся, особенно если находил на фотках себя и Ромку.       — Ты видал эти уши? У меня всегда, что ли, так? — потешался Лютик сам над собой.       — Нормальные у тебя уши, — ржал Ромка. — А вот у меня тут супер-прическа. Что это вообще?! Капец, блин — чубака!       Школьные годы захватили их в вихрь. «Радайкин, опять спишь на уроке! Что я сейчас вот сказала? Повтори-ка!» Гудящие в матовых плафонах лампы; портреты великих, набивших оскомину литераторов, засиженные мухами и обплёванные изжёванными катышками бумаги с полями; первый ряд, второй, третий; облупленный подоконник; гардероб словно клетка: «Где мой кроссовок?!» Затоптанная сотнями ног шапка. Солнце, шелест, гробовая тишина на контрольной. Исписанная ладонь, пенал и под носком.       Ромке словно навели резкость. Он помнил. Вспоминал, туго ворочая жернова памяти, лица, слова, имена, отчества. Александр Сергеевич. Как Пушкин! Оксана Адгуровна. «Лютиков, Tell us what you want to be when you grow up*?»       — Клоуном!       — Ты уже, — грудной смех. — Спик инглиш, Лютиков!       Выступление у доски: алые щёки, торопливо, глотая гласные, срываясь и мямля одновременно: «Иван Грозный был...»       Мелькали, мелькали, мелькали фотографии, годы, этапы. Вот они во дворе. Обнимаются вчетвером. Кто снимал — непонятно. Съехавшие на затылки шапки, ошалевшие лица, на заднем плане их горка, исписанная изнутри матом и названиями, непроизносимыми порой, групп. Лютик скалится, делает сзади пальцами Роме рога, ничего не подозревающий Ромка выдувает пузырь кислотно-лимонного цвета. Ребзя. Секунда. Снимок. И побегут гонять мяч или маяться дурью. Так всегда говорили про семиклассников: «Маются дурью! Ничего не хотят!»       Тарас лежал на спине, вытянувшись на полу во весь рост, на его животе удобно растёкся всей своей дивною массой Бах, Рома сидел рядом, скрестив ноги, собирая обратно в конверты и альбомы их общее прошлое. Общее, но всё равно разное, как уголь и бриллиант — суть одно, но в итоге очень разная участь. Он поглядывал на Тараса, пока аккуратно укладывал пачками фотки: его резкий профиль, вытянутая вдоль пола рука, острый кадык, очень узкие бёдра. Тарас был по-своему очень хорош. «Неочевидная красота», — думал Ромка. Её надо было разглядывать. Постигать. Любоваться подольше, чтобы суметь понять и увидеть все эти изгибы, линии, контуры и растушёвки. Рома был архитектором и вдруг увидел в Тарасе такие милые его сердцу прямые линии, чёткость, граненость, идеальные углы, абсолютную завершённость геометрии тела, пропорций, соотношений. С точки зрения Ромы Тарас был безупречно высечен, почти нарисован, причем нарисован только карандашом. Он был графитовый, играющий в светотени от острых коленей до излома пересечённой шрамом брови. Если правда, что внешнее отражает внутреннее, то Тарас был клинком с идеальным балансом. Острым, сильным, разящим, но милосердным. В сравнении с ним Ромка чувствовал себя лимоном, плавающим в остывшем чае. Кислое солнышко, кругленькое, полезное, если присыпать сахаром, даже вкусно.       — Да-а-а-а.... — протянул Тарас, опустив руку на голову Баха, и тот встрепенулся и боднул узкую ладонь шерстяным лбом. — Время летит.       — Суета сует и томление духа, — в тон ему меланхолично изрек Рома.       Тарас снял с себя кота и повернулся набок.       — Нравится мне, как ты говоришь, — сказал он.       — Что? — не понял Рома.       — Ну, как разговариваешь, — простодушно улыбнулся Тарас. — С тобой интересно. Ты умный, — он потянулся за последней конфетой. — Я рядом с тобой чувствую себя ещё тупее. Прям овощ.       Рома фыркнул.       — Ты не тупой. И не овощ. А я просто много читал и...       — До сих пор, поди, учишься? — предположил Тарас, глядя на полки книг и недоделанный Ромкой макет на рабочем столе.       — Есть немного, — усмехнулся тот. — Приумножая знания — умножаю и скорбь.       — Вот я об этом, — рассмеялся Тарас. — Я ни хрена не понимаю иногда, что ты говоришь. Скорбь... — закатил он глаза.       — А у тебя какое образование? — рискнул спросить Ромка, понимая, что вряд ли Лютик выпускник Оксфорда.       — Одиннадцать классов в спецухе закончил, — ответил Тарас не смущаясь. — Еле-еле сдал ЕГЭ, вот прям со скрипом. А потом, когда перешёл в детский дом, надо было выбирать колледж или что-то такое. Короче, профессию получить. Я думал пойти на техника по электро. Всё деньги и при делах. Но там трабл случился, — он скривился. — В детском доме меня ж не караваем встречали. Я по их меркам был уже взрослый, да и урка. Ну, короче... — Тарас приподнял край тельняшки, и Ромка вначале экспертно мазнул по тугому, рельефному животу, бледной коже, а потом заметил уродливый шрам на боку — белый рубец странной зубчатой формы. Тарас потянул ниже ворот тельняшки и показал ещё и плечо, то самое, что у него вечно ныло на холод. На плече обнаружилась татуировка какого-то чёрта с трезубцем и ещё один шрам, тоже страшно-причудливой формы. — В общем, вместо вступительных в колледж я почти сразу и надолго отчалил в хирургическое отделение родимой «Костюшки»*, — усмехнулся Тарас, обратно пряча плечо. — А там уже поздно было. Да и махач был постоянный. Потом выпуск. Потом вот Алтай, — он приподнялся и сел, опираясь на диван позади. — Так что неуч я, говорю. Овощ. А ты — красава, Радарка, приятно послушать, может, хоть чё-то запомню, — он рассмеялся.       — Перестань так о себе говорить! — искренне воспротивился Рома. У него всё ещё стояли перед глазами белые зубчатые рубцы. — Ты умный! Ты в математике шарил, физику знал лучше всех, ну камон. Ты не тупой. А пробелы в образовании можно восполнить.       — Да забей, — отмахнулся Тарас. — Лопатой махать много знаний не надо.       — Ну ты же не всегда будешь ею махать, — парировал Рома.       — Не всегда... — как-то тише и грустно выдохнул Лютик, и Рома решил, что пора бы свернуть разговор со скользкой дорожки.       — У меня для тебя есть подарок, — встрепенулся он с радостным оживлением человека, который совершает добрый поступок и этим немного гордится.       — Подарок? — насторожился Тарас.       — Да. И отказа я не приму, — добавил Рома и вытащил из ящика упакованный телефон. — Вот.       Тарас недоверчиво взял коробку, потряс её, повертел, разглядывая упаковку и бант.       — Мне? — ещё раз переспросил он, и Ромка кивнул. — И с хера ли? — вцепился Тарас взглядом в Ромину благостную улыбку.       — Новый год же был, — небрежно пожал тот плечами. — И потом, ты уже столько для меня сделал за эти дни. Машина... И место. И вообще... — он готовился, заранее думал о том, что надо будет сказать, но под этим осколочным взглядом Тараса все слова разлетелись. — Открывай уже, а? — нахмурил он брови.       Тарас потянул край тонкой ленты, медленно, аккуратно снял слой бумаги и вытаращился удивлённо на телефон, поднял ошарашенный взгляд на Рому, потом снова посмотрел на телефон и расплылся в такой широкой улыбке, погладил коробку большим пальцем.       — Это мне? Ты серьёзно? — непривычно дал петуха голос Тараса, и Ромка увидел, что глаза его блестят неподдельным восторгом.       Рома сел удобней напротив, подхватил на руки Баха, стал его гладить.       — Открой, — кивнул он Тарасу на телефон. Тот всё ещё держал коробку в руках, и вдруг будто туча нависла над головой. Рома чуть ли не осязаемо понял, что настроение переменилось. Тарас поднял взгляд исподлобья, настороженно наклонил голову, вперился в Рому.       — Ты педик? — выдал он и сощурился, словно пытаясь прикинуть на взгляд верность предположения.       Рома дёрнулся, вспыхнул, глаза его округлились, и он сильнее положенного прихватил Баху загривок. Бах зашипел и спрыгнул с рук.       — Нет, ты что?! — опомнился Рома и замотал отчаянно головой. — Я не-е-е-ет... — уже тише протянул он и вдруг выпалил, не подумав, зачем-то: — А ты? — и замер от страха, представляя себе за секунду, как Лютый даёт ему в глаз. Но Тарас только дёрнул плечами, поковырял ногтем плёнку на коробке от телефона.       — Я пару раз трахал давалок, ну, из местных шлюхань, которые тупо за пиво, — сказал он буднично, а Ромка поморщился. Ему физически просто претила такая манера говорить об интиме, да и к проституции он относился неоднозначно. Не то чтобы порицал, так как понимал, что ситуации, обстоятельства бывают разные, и чаще всего этим ремеслом занимаются не от хорошей жизни. Ну, или, что редко, по зову сердца и плоти, но это отдельная каста, единичные случаи, так сказать. Всё, что касалось продажной любви, казалось ему, как обывателю, нечистоплотным. А уж такой формат этой деятельности, который был упомянут — так и вообще... Но всё равно понимание в Роме было, и он попытался скрыть неприязнь на лице.       — В спецухе давал отсосать местным голубям, — продолжал зачем-то перечислять Лютик, и Рома от изумления чуть не поперхнулся, к щекам опять прилило. — В детдоме было не до того, да и не с кем, — рассуждал Тарас. — А вот на Алтае спал с местными девками иногда. Там же как... Если ты не бухаешь и чистый — уже прям огонь, — он усмехнулся. — А один раз туриста выебал. Привязался ко мне: «Ты такой, да такой». Прям прилип. Дай, и всё. Ну я и трахнул, не жалко. Да и ничё так, — резюмировал Тарас. — Жопа уже пизды.       Ромку аж передёрнуло. Он не знал, что сказать. Внутри всё скрутило. Он был удивлён. И подавлен. И как-то ещё было гадко, но в то же время понятно-нормально. А ещё вроде как угнетало собственное враньё.       — Но сам не подставлюсь, — полоснул взглядом Тарас. — Даже не думай, — покачал резко он головой и нахмурился.       — Я и не думал! — спохватился Рома. — Ты что?! Что вообще?.. Ты о чём?!       Тарас вроде сразу расслабился, перестал жечь его взглядом.       — А с хуя тогда телефон? — уже легче спросил он.       — Это. Подарок, — как неразумному сказал Ромка, чувствуя, что самоконтроль у него сейчас вышел на новый уровень, потому что внутри всё подрагивало, а снаружи он как бы невозмутим. — Подарок, Тарас, — он улыбнулся. — Для тебя. Для друга. Мы же друзья? И тебе надо, — теперь уже Рома сверлил его взглядом, пытаясь через него передать свою убеждённость и правоту.       — Подачка? — вновь как искра полыхнул Лютый, и Рома видел, как под тельняшкой сильнее забилось гордое сердце, ткань так и подрагивала, негодуя.       — Нет, Тарас, — спокойно ответил Рома. — Это от чистого сердца. И ты меня обижаешь сейчас своими словами, — сделал Ромка каменное лицо.       — Точно? — с хитринкой уже изогнул бровь Тарас.       — Бля буду! — расхохотался Рома, и у него отлегло. Уфф... Капец, конечно. Неожиданно всё. Такого не предвиделось точно. — И кстати, — легкомысленно и с улыбкой добавил он, — если ты спал с мужчиной, не важно, в какой позиции, то ты, минимум — бисексуал.       — Почему? — без намёка на сопротивление, спросил Тарас.       — Ну, тебе же понравилось, сам сказал, — хмыкнул Рома.       — Да ничё так было. Потянет... — пожал плечами Тарас.       — Ну вот, — улыбнулся Рома. — Значит ты — би. Раз можешь и с теми, и с теми.       Тарас пару секунд словно переваривал информацию. Видно было, что он не задумывался о чём-то подобном. Не копался в своих предпочтениях. Скорее всего, не до того ему было. Есть — и есть. Сбросил напряжение — пошёл дальше. И, в общем, не важно, видать, куда именно сбросил. Но сам факт способности Лютика возбуждаться и на женщин, и на мужчин был для Ромки невероятным, сногсшибательным, нереальным. Его уже давно так не выбивало.       — Тебе западло теперь, да? — вдруг процедил Тарас, нервно подёргивая ногой. — Зря сказал, — с досадой почти прошипел он.       — Нет, нет! Ты что?! — поспешил вновь ошарашенный Рома разубедить его. — Я рад, что ты рассказал. Поделился. Всё ок. Правда. Я не гомофоб. Вообще нет, — Ромка смеялся.       — Ну ладно, — провёл Тарас ладонью по ёршику волос, он с детства так делал, когда был озадачен. — Но я не педик, — добавил он.       — Да не педик, не педик, — улыбался искренне Рома. — Ты бисексуал. И это нормально. И мне всё равно. Ты — мой друг, и я принимаю тебя таким, какой ты есть.       — Ладно, — смущённо улыбнулся Тарас. — Извини... за всё это. Ты от души, а я... Просто, знаешь…       — Знаю, — уверенно кивнул Рома. — Проехали. Всё. Открывай-ка лучше игруху, — кивнул он на оставленный на диване всё ещё не распакованный телефон.       Тарас сел на диван, подобрал под себя ноги и осторожно стал открывать свой подарок. Коробку, коробочку, пленку. Чёрный матовый корпус удобно лёг на ладони Тараса.       — Классный, спасибо, — поднял он взгляд от экрана.       — Помочь с настройкой? — спросил Рома.       — Я из леса, по-твоему, вышел вчера? — усмехнулся Тарас. — У меня был нормальный тел, но меня ж обнесли. А как приехал, купил эту «Нокию». Устроился к Палычу и первым делом с зарплаты взял ноут, а то у меня там так скучно. Нет ни телека, ничего. Не знал, что в мире творится, почти полтора месяца. На авито подержанный взял и думал следом и телефон, но то одно, то другое. Морозы эти ебучие начались. В общем, не дошли пока руки, — он тепло посмотрел на Рому. — Спасибо тебе, это супер подгон. Дорогущий же? — улыбнулся он немного виновато.       — Терпимо, — отмахнулся Рома. — Я премию получил в новый год и скоро надеюсь на повышение. Мне было приятно, — честно сказал он. И правда было. Столько открытий ещё. Но главное — у него действительно всё внутри было согрето. Улыбкой Тараса. Его детским восторгом. Ожидаемой гордостью, но и способностью отступить и принять. Это ведь тоже — характер. Позволить. Роме было приятно. Очень. Лучшее вложение за последнее время.       — Я тебе не мешаю? — спросил Тарас, уже совсем поглощённый новой игрушкой: он вынул зарядку, переставил сим-карту.       — Нет, я сегодня свободен. Работать точно не буду, — сказал Рома. — Чай будешь ещё? И сиди сколько хочешь, я поздно ложусь.       — От чая не откажусь, — не отрывая взгляд от экрана, бросил Тарас. — Неохота домой, там прям тоска, а у тебя так уютно, и Бах.       Бах лежал рядом с Тарасом, уткнувшись мордой в диван. Это был так-то его диван. Ну, по крайней мере, Бах так определённо считал. Тут были его подушки, его вытраханный, измочаленный мишка — плюшевая жертва бесчисленных надругательств. Иногда Бах этот диван метил — сидушки уже раза четыре были в химчистке. Но на соседство с Тарасом Бах реагировал поразительно благодушно. Спал. Спал и даже не думал шипеть, царапаться и сгонять обнаглевшего гостя со своей территории. «Чудеса!» — в очередной раз подумал Рома, глядя на эту ничем не объяснимую идиллию.       Тарас выпил чай, долго копался в смартфоне.       — У меня не было таких ушей, помоги, — позвал он Рому, когда дело дошло до наушников и сопряжения их с телефоном.       И они настраивали всё вместе, потом выбирали темы, после — рингтоны, до колик насмеялись, слушая всякую чушь и забавные звуки, сгенерированные нейронкой. Попутно Тарас ещё рассказывал про Алтай. Ромка спрашивал, и Тарас охотно делился. Про природу, про местных котов, про то, как упал с лошади и чуть не разбился, про чистейшие озёра, про воздух, от которого кружится голова, про горы, где забываешь всю чепуху, про пьяных туристов, которые всё вечно портят и приезжают частенько просто подебоширить — музыка, танцы, шашлык, купание — в общем, не за тем приезжают, как думал Тарас. Ромка пил кофе и слушал, развесив уши. Тарас был хороший рассказчик, остроумный и точный в своих наблюдениях за людьми и природой, находчивый повествователь. Рому смущал только мат, но что уж поделаешь: для Тараса «бля-сука» были явно слова-паразиты. Но он, видимо, замечая, что Рома порой откровенно морщится на его эти тирады, явно пытался сдержаться, хотя выходило не очень, но Ромке было приятно, что Тарас пытается его уберечь.       Простились уже далеко заполночь, время прошло незаметно.       — Ну, теперь пиши мне, если что, да? — улыбнулся Рома, пожимая руку Тараса уже на пороге.       — Увидимся, — уходя, помахал Лютик.       Рома выглянул в окно посмотреть, как Тарас идёт по двору. Снег. Фонарь вырвал его силуэт. Высокий. Прямой. Графитовый на белом-белом. Размашистый шаг. Прикурил сигарету. Рома тут же подумал, что за весь вечер Тарас ни разу не заикнулся про покурить, а ведь, наверно, хотелось. Деликатный. Терпел? Или стеснялся? Вообще он его сегодня, можно сказать, обескуражил. Причём много раз. Это будничное признание! И последующее сожаление с мыслью о том, что Рома может его осудить. Бесхитростный он такой. Рома чувствовал, что внутри него всё улыбается поведению Лютика. Тот всегда был таким — вначале делал, а только потом думал. Весь нараспашку. Лихой. Честный. И обаятельный. Сегодня Рома, так вышло, случайно, посмотрел на него немного по-новому. Посмотрел как на мужчину. Впервые. И то, что он там увидел, было красиво. В некотором смысле своеобразной эстетикой. Это грубоватое обаяние. Простота. А ещё — жилистое, худое тело, шрамы эти ужасные, партаки того хуже, тонкие губы, длинная шея, изящные руки. Смотреть на него было приятно. Рома даже подумал, что хотел бы его нарисовать.       «Спасибо за вечер. Было классно!» — написал Ромка Тарасу, теперь уже в ТГ, который сам же и установил ему час назад.       «Тебе спасибо, Радарка, сфоткай мне Баха», — тут же прилетел ответ и эмодзи котика.       Рома хмыкнул и втихаря, чтоб не потревожить, сфотографировал спящего Баха, близко, почти впритык, и подписал: «Спокойной ночи».       «Отдыхайте, пацаны», — был ответ. И Рома, прихватив своего пухляка, прислушался и пошёл спать.       А Тарас шёл по двору, как всегда, намётанным глазом отмечая сугробы, лёд, мусор, неправильную парковку. Снег хрустел под ногами, звенел искрами в воздухе — мороз быстро выбил сонливость и плавность уютного вечера, посиделок и разговоров. Его ждали облупленные четыре стены, мёрзлый, сука, сортир, узкая койка, электрический чайник, микроволновка — ничего, что могло бы напоминать слово «дом»!       Иногда Тарас мечтательно представлял, как бы он всё устроил, будь у него свои стены. Своё! Ему хотелось очень мягкой постели, под ногами пушистый ковёр, комнатных растений на подоконнике и ночник с тёплым светом. Это были проекции — частично из детства, частично от дома бабули Мучан. Теперь к ним добавился вот и дом Ромки. Тарас обожал котов, а ещё ему очень нравился запах книг, что ли... или бумаги. У Ромки здорово пахло всем этим. И сегодня борщом. И сам Ромка — как плюшевый там, в этом всём. В смешных тапках и шортах кислотного цвета. Он выглядел так беззащитно. Всегда. С детства. Как оленёнок какой-то. Прям бемби. Но сегодня Тарас увидел и новое. Твёрдость. Услышал металл в голосе пару раз. Чёткие установки. Позицию. Силу. Рома был совсем не такой бесхребетный, каким виделся на первый взгляд. «Вот фея-заботушка», — смеялся про себя Тарас, прикуривая уже вторую. Весь вечер дико хотелось курить, но он не стал просить Рому. Во-первых, в квартире так чисто, так пахнет... А во-вторых, и выходить не хотелось — ни на балкон, ни на лестницу. Хорошо у него там. Тарас улыбался. Было приятно. Приятно от Ромки. Он теперь стал единственным якорем для Тараса.       Случайность. А вот поди ж, подарившая вдруг ощущение плеча рядом. С Ромой было легко. И не стрёмно. Хотя по всему было видно, что он совершенно из другой жизни, из теста поднявшегося, сладкого — не чёрный жёсткий хлеб, а нежный хрустящий багет. Он совсем про другое. Образование, речь и манеры. Умный и скромный, и добрый, и очень смешной иногда. Купил телефон! Вот с чего, блин?! Пожалел? Да, похоже на то. Но сумел достучаться, нашёл слова. От другого кого Тарас бы не взял. Но в Ромке не было превосходства, не было позы, не было обычно плохо скрываемого снисхождения. Тарас чувствовал только искреннюю дружескую заботу. Желание действительно помочь, а не благотворить. Он и сам руководствовался, в общем-то, тем же. С первой минуты тогда во дворе, когда признал в этом мажорчике своего, своего Радара! С той же минуты ему хотелось дружить и помогать. А что он мог? Ну, тачку расчистить. Сделать табличку. Травить байки. Подставить для соплей грудь, как тогда, когда Ромка напился. У Тараса давно уже не было с кем дружить. Дружить так, чтоб хотелось, а не вынужденно и от скуки. Тарас знал, что они были из очень разных миров, но почему-то казалось, что их обоих это вообще не смущало и не мешало. Им было комфортно и интересно. Легко.       А ещё Тарас думал об упаковке. Это было так странно. Думать о таких, казалось бы, мелочах. Но он думал. Никогда ещё никто не дарил ему что-то в красивой бумаге. Это же ерунда. Но для него почему-то имело значение. Он помнил, как часто на новый год смотрел фильмы, рекламу, и в них всегда обменивались подарками в упаковке. И всегда было интересно — что там внутри?! Это таинство. Предвкушение. Золотинки и бантик. Глупости. Но ужасно хотелось хоть раз, чтоб вот так. Не знаешь, что там! Да и неважно. Но открыть с трепетом. Потянуть ленту. Услышать хруст. Затаить дух. И-и-и... И вот сегодня случилось. Впервые за двадцать пять лет. Смех. Знал бы Рома, что Лютик больше всего обрадовался даже не телефону, хотя это очень круто и щедро, а именно упаковке. Что, пока открывал её, аж сердце щемило.       Тарас глянул на фотку Баха, что прислал Ромка. Вот два уютных комка, а! Долбозвоны. Он долго не мог уснуть. Таращился в интернет. Пробовал всякие проги. Но то и дело возвращался мыслями к Ромке. И к Баху. Спят, поди, теперь вместе. Островок безмятежности. Совсем рядом. И было так хорошо.