Тарас

И за то, что с усмешкой

Принял муки и смерть,

И за то, что не в спешке Мог немыслимо сметь!

Николай Гумилев

      Роман проснулся с больной похмельной головой и жгучим чувством стыда. Хотелось от воспоминаний о вчерашнем вечере, точнее, о том, как он завершился, спрятать трещащую башку под подушку и забыть этот позор навсегда. Роме было сложно представить худшее развитие событий, чем то, что состоялось. Разве что он спьяну и тоски полез бы к Лютику целоваться... От этой дикой, слава богу, фантазийной мысли у Ромы даже сердце сжалось. Отвело! Он вообще редко напивался и ещё реже терял контроль над собой, но тут звёзды сошлись ковшом, не иначе, и ковш этот шибанул Роме по затылку. Раскис, разнюнился, рассопливился. И при ком?! При Лютике! Позорище многогранное. Стыд был почти нестерпимым, отвлекала только головная боль, усиливающаяся ещё и от палящего жара батарей. На улице потрескивал мороз: минус двадцать четыре! Отопление шпарило беспощадно. Среднего регулятора у Ромы не было — или вообще отключить, или терпеть сауну. От проветривания полегчало, но не сильно. Рома поставил вариться яйцо, включил кофеварку и насыпал Баху корма в миску.       — Ну и какого это лешего ты вчера исполнял? — с укором спросил он кота. — Хотя кто б говорил, да? — хмыкнул Рома с досадой.       Синька — чмо! Так вроде сказал Тарас. Не поспоришь. Рома дал себе стойкое, похмельное обещание, звучавшее в голове примерно как невразумительное «Большенивжизь!»       Завтрак, аспирин и душ выправили физическое состояние Ромы довольно скоро, но увы, не избавили от кислого послевкусия той сцены, что он закатил Тарасу. Ну просто королева драмы! Что тот теперь о нём думает?! Рома представил себе обратную ситуацию. Что бы он думал о человеке, которого встретил случайно спустя одиннадцать лет, и который в первый же вечер вот так бы откаблучил? Выпил явно лишнего при том, кто не пьёт вообще, да ещё и разоткровенничался неуместно. Про слёзы лучше вообще молчать, равно как и о предложении остаться! Лицо Ромы снова полыхнуло, а в душе гаденьким кровососущим насекомым засела мелкая мысль, что теперь встреча с Тарасом будет испытанием для его чувства собственного достоинства. Потому что на месте Тараса Рома думал бы о себе как о полном придурке, иначе не скажешь. Быть в глазах Тараса придурком — унизительно! И, как храбрясь убеждал себя Рома — несправедливо. Ну подумаешь, выпил лишнего и сболтнул личного, подумаешь, всплакнул спьяну. «С кем не бывает?» — пытался уговорить себя Рома и тем самым снять груз жгучего стыда, но увы... не срабатывало.       Самоубеждение вообще на нём редко работало. И сколько ни старался Рома себя самого внутренне уболтать, что всё нормально, но сил выйти в тот день из дома так и не нашёл. Страх встретить Тараса и захлебнуться неловкостью пересилил. Насмешка! Он боялся, что Лютый его засмеёт. Обшутит. Или, что ещё хуже, снисходительно пожалеет. Неизбежное столкновение с Тарасом из-за этого всего хотелось отсрочить на как можно более долгий срок. И Рома заказал себе продукты из ближайшего магазина и погрузился в работу над макетом. Труд облагораживает и спасает, а главное — стабильно отвлекает от нелепых терзаний, очень сильно напоминающих подростковые. Рома со смехом думал о том, что Тарас по стечению обстоятельств, но так наглядно и где-то даже тематично будто бы отбросил его на годы назад, когда Рома был уязвимым, впечатлительным, зависимым от мнения других, растерянным мальчишкой. Это было в определённой доле иронично, что именно Тарас Лютый стал свидетелем этого эмоционального отката назад. Что, к слову, ни капли не утешало, а напротив — делало всю ситуацию ещё более глупой и абсурдно нелепой.       Два дня грыз себя сомнениями Рома, а потом как-то рассосалось, как и всё, в общем-то, незначительное и не влияющее в целом на настоящую жизнь. А жизнь Ромы была очень размеренной и предсказуемо тихой в своей повседневности. Он всегда был малообщительным и не гулякой, а с исчезновением Фила почти заотшелился. Работа, киношка в обнимку с котом, работа, разговоры в чате с друзьями, звонки мамы, работа, лёгкий бытовой алкоголизм, чтение, курсы повышения своих профессиональных навыков. Курсы онлайн, разумеется — не покидая дивана. Рутина. Мягкая, тихая, неизменная в своей простоте и домашних ежедневных ритуалах — завтрак, зарядка, подкаст, обучение, обед, работа, ужин, работа, ночью вино-кино-кот и, может, снова работа, если кино оказалось дурацким. И так по кругу. Неизменный хоровод. Рома был человеком привычки. Постоянство его успокаивало и дарило тепло, защищённость.       Даже с Филом... Они не жили формально вместе, но Фил часто подолгу бывал — порой не расставались от двух дней до недели, но даже в те дни, когда присутствие партнёра вносило коррективы, всё равно Рома придерживался графика, планов, неизменного почти распорядка, добавляя в общую схему секс и... секс. В остальном всё всегда было однообразно. И Роме это так нравилось! В мире, где бушуют пожары конфликтов, трагедий, скандалов и стрессов, в этом мире, что постоянно штормит, его дом, каждодневный простой быт, работа — всё это было островком безопасности.       Вот и теперь после перенесенной глупой срамоты перед Тарасом Рома врачевал себя родными стенами и привычными занятиями. И часы, дни текли плавно, размеренно. Работа спорилась. Роме не было скучно с самим собой, лишь порой, совсем немного — словно одичало-одиноко, но всегда это чувство было недолгим, сиюминутным и быстро сменялось тихой радостью стабильного благополучия. А личная жизнь? Подумаешь личная жизнь! Какие его годы!       Одиннадцатого января у Ромы был день рождения. Настроения отмечать и праздновать не было совсем, хотя дата славная. Двадцать пять! Роме казалось, что это такой тонкий рубеж, преодолев который ты становишься совсем, окончательно взрослым. Мужчиной! Но почему-то именно сейчас таковым Рома себя не слишком-то ощущал, а напротив — хотелось немного позволить себе побыть дурашливым, лёгким, вздорным, может быть, даже безответственным. Стряхнуть пыль скорби по заваленным отношениям и как-то возродиться, но не через боль, тоску и острый процесс принудительного забывания, а запросто, игриво, как раз как в детстве — незаметно и естественно. Ведь в детстве всегда всё рубцуется само собой — и ссадины, и синяки, и обиды.       С утра Рома принял несколько поздравлений от друзей, те звали его сегодня в «Грешников», чтоб отметить и покутить. Коллеги уважительно прислали общую открытку на почту с милыми пожеланиями, а начпроекта даже позвонил лично. Было приятно. Рома за всё время работы к своему удивлению понял, что он — карьерист в некотором роде, и успех в профессии и похвала руководства ему были важны, приятны и ощущались как достижение. Заслуженное достижение.       В обед пришли мама с папой, принесли цветы, огромный торт и сертификат на пятнадцать сеансов массажа. Мама, конечно, обошла квартиру — не инспектируя, но с заботой, может, лишь слегка навязчивой в своей безупречной любви.       — Надо бы тебе окна поменять. Дует, — сетовала она.       На улице стоял страшный мороз по меркам местных зим. Подтягивалось к минус тридцати, и окна леденели, покрывались узором, а метель то и дело била в стекло россыпью красивого снега. Красивого из окна. Снаружи на таком морозе и ветродуе было очень некомфортно, Рома понял это, даже не покидая квартиры. Б-р-р-р...       — Пойдёшь куда-то? — поинтересовался отец, нарезая торт, торжественно, будто индейку в голливудском фильме.       — Не, — отмахнулся Рома.       Он и правда никуда не хотел. Идти в клуб, где каждый встречный-поперечный знает его как пару Фила? Сочувствующие друзья, похлопывания по плечу... Нет уж, спасибо. Идти с родителями в ресторан тоже настроения не было. Они и так чудесно посидели, попили чаю. Да и... что скрывать от самого себя — Рома то и дело поглядывал на телефон. Это было ужасно глупо. Наивно. Но... он ждал. Ждал, что, может быть, Фил напишет хоть поздравление. Или позвонит. Или пришлёт дурацкую обезличенную открытку в телеге. Ну хоть что-то! Они были близкие люди три года! Три! Рома не хотел признавать это, но его ранило отсутствие хоть какого-то знака внимания от Филиппа. Будто тот стёр его из контактов, из памяти и из жизни. Быть стёртым... Будто ошибка. Вжик ластиком, и набело — нет Романа, нет прошлого, нет тех дней и ночей, слов, улыбок. Только горечь и кучка забытых Филом вещей. Вот такой вот в этом году день рождения.       Родители обцеловали Рому и ушли. Бах, запертый превентивно в спальне, наконец-то был освобождён из заточения и недовольно вышел, помахивая хвостом.       — Ну что, малыш, — поднял его на руки Рома и уткнулся лицом в пушистый загривок. — Затусим вдвоём, да? Я тебе молоко разрешу, — улыбнулся он. — А себе шампанское. Помнишь, нам подарили на работе крутое?       Бах заурчал, а Рома почувствовал жжение в груди — разлом. Горячее, неприятное, солёное что-то поднималось всё выше по горлу и грозило вырваться обиженным криком. Телефон скотски молчал. Рома вспомнил свой прошлый день рождения. В том году он весь день провёл голым в кровати. С Филом. Завтрак в постель, морозное утро, роза, красивый кулон в бархатистом чехле. Он так и ходил тогда — голый и с изящной цепочкой на шее, за которую Фил подтягивал его лицо к себе ближе и целовал. Так целовал! Ромка так хорошо помнил его красивые пухлые губы, шустрый язык, позволяющий себе всякое-сладкое. Тогда они валялись и трахались целый день. Фил даже разрешил в качестве бонуса Роме разок побыть сверху. Рома не часто хотел этого, но порой очень тянуло — взять главенство, будто бы чуть подчинить себе неудержимого Фила. Но тот не любил заморачиваться подготовкой, да и в целом редко когда соглашался, позиционируя себя ведущим в их отношениях. Во всём. И в сексе, конечно же, тоже. Но тогда, в тот день, он позволил, он был готов и даже принял Рому в себя более чем охотно. Это была награда. Поощрение. Часть подарка. И Рома был счастлив... Тогда. А теперь... Даже сообщение не прислал!       Рома погладил задумчиво телефон. Набрал: «Ну и козёл же ты!» — и стёр. Потом набрал: «Приезжай, а?» — тоже стёр. Потом: «Может, попробуем...» — даже не дописал — стёр.       Гордость всё же была. Да и, несмотря на расстройство, Рома осознавал, что это всё — слабость. Просто первый день рождения в одиночку. Просто тоскливо. Просто тело ещё горит-помнит. А сердце... Сердце таило печаль и обиду. И к нему-то Рома прислушался. Любовь делает человека беспечным, счастливым. Был ли он счастлив? Был ли беспечен и полон надежд? С Филом? Разочарованно подступало к рассудку твёрдое «нет». Не был. Страсть. Зависимость. Очарование. Тяга. А потом — ревность, досада, побег от действительности, унижение даже порой. Разве это любовь? Рома думал и думал, и чувствовал, слушал себя очень чутко и пришёл к выводу, что любовь между ним и Филиппом была первые полгода, возможно, не больше. А дальше? Дальше он был удобным трофеем. Симпатичный парнишка, растворившийся полностью в чужом обаянии и харизме, превозносивший Филиппа до болезненного обожания.       Сам вырыл себе эту яму, сам себя туда посадил. Сам и выкарабкается!       Рома вяло курсировал по квартире — слушал музыку, ковырял без аппетита торт, выпил бокал шампанского. За окном стремительно по-зимнему темнело. Рома сел на широкий подоконник на кухне и уставился во двор. Снаружи было так много торопливой целеустремлённости, так много чужой суетной жизни, что Рому вдруг охватило изнеможение. Ведь торопятся все куда-то, что-то делают, думают, стремятся... А он сидит тут один в собственный день рождения. Вдруг слух Ромы уловил шаркающий звук. Звук вполне узнаваемый, скребущий, резкий. Рома чуть придвинулся к стеклу и посмотрел ниже, на детскую площадку, что располагалась под его окном. В свете одинокого фонаря орудовал лопатой Тарас. Это был точно он, Рома узнал его сразу. Размашистые движения, съехавшая набок шапка. Тарас расчищал снег на площадке возле качелей и лихо сбрасывал его большими комками с лопаты на газон к деревьям. Рома наблюдал за ним минут пять, а потом будто что-то дрогнуло внутри, дёрнуло, щёлкнуло, и он спрыгнул с подоконника, накинул свой пуховик и спустился вниз, во двор.       Морозец щекотно ударил в лицо. Рома медлил, потоптался нерешительно у подъезда. Порыв был внезапный и необдуманный, но будто тайный голос внутри нашёптывал Роме: «Иди, иди, хоть не так тоскливо будет...» И ещё Рома подумал, что глупо было прятаться от Тараса после той их встречи, лучше сгладить эту неловкость, объясниться и извиниться, в конце концов.       На площадке местная детвора играла в снежки, и один ком попал, не нарочно, а может, и прицельно, кто его знает, в Тараса. Рома с интересом стал смотреть, что тот сделает, как поступит. Обругает мальцов, возможно, специально задирающих мужика-дворника, или нет? Тарас обернулся, стряхнул не глядя с куртки снежок — свет удачно выхватил его лицо, и Рома увидел, что Тарас смеётся — а потом тот сгреб побольше снега в руках и вдарил по пробегающему пацану снежком в ответ. Мальчишки азартно заверещали, забегали, стали шушукаться-объединяться. Завязалась игра. Настоящий снежный бой. Тарас отбросил лопату и, забив на работу, не жалея лупил снегом восторженно визжащих ребят. Рома видел, как в пылу сражения с Тараса слетела шапка, как раскраснелось его смеющееся лицо, как намокают рабочие рукавицы. Рома заразился издали их озорством и лихо свистнул Тарасу со ступеней.       — Помощь нужна? — рассмеялся он.       Тот обернулся, секунду вглядывался, тут же, зазевавшись, пропустил комок снега в лицо, и крикнул:       — Айда, Радар! Наших бьют!       Рома вприпрыжку преодолел лестницу и поребрики и встал рядом с Тарасом.       — Вали их!!! — услышал он воинственный крик мальчишек.       Снежная битва удалась на славу. Мокрые, запыхавшиеся, Рома и Тарас сдали позиции минут через пятнадцать под гнётом численного превосходства противника. Пацанов было в три раза больше. У Ромы заледенели руки, он вышел без перчаток, и потому теперь ладони почти одеревенели и стали красными, как клубника.       — Выручил, — смеялся, восстанавливая дыхание, Тарас. — Хотя всё равно проебались, — хохотал он.       — Заведомо неравный бой, — смеялся в ответ Рома.       — А ты чего раздетый-то? — окинул его взглядом Тарас и, прикурив сигарету, сощурился от дыма и глубоко затянулся.       — Да я вышел на пять минут. К тебе. Хотел в гости позвать, — объяснил Рома. — У меня день рождения сегодня.       — Ого, — хмыкнул Тарас. — И чё, много народу будет?       — Ты и я, — смущённо рассмеялся Рома. — Настроения нет, — честно признался он. — Но совсем одному как-то тухло.       — Да, непорядок, — согласился Тарас.       — У меня там хинкали мама принесла. Торт. И ещё куча всего. Придёшь? — Рома вскинул взгляд на Тараса. Лицо узкое, умное, настороженное, полное сдержанного ожидания и вопроса. Но Тарас не стал ничего спрашивать, а просто кивнул.       — После работы зайду. Это ещё часа полтора, — уточнил он.       — Ок. Я как раз подготовлюсь, — протянул руку Рома, вспомнив, что из-за снежного боя так и не поздоровался толком. У Тараса было сильное рукопожатие, быстрое и сухое, уверенное, но не довлеющее. Отец как-то Роме говорил, что по тому, как мужчина жмёт руку, о нём можно многое рассказать. Что бывает, жмут руку вяло или, наоборот — слишком сильно, или ладонь влажная, или совсем ледяная, будто паучья. С тех пор Рома всегда обращал внимание на то, кто как жмёт руку, и пожалуй, был согласен с отцом — пожатие рук показательно. Ладонь Тараса была почти совершенной — сильная, но не давила, сухая, но не шершавая, пальцы на пару секунд сошлись крепко и тут же и отпустили. Отличное рукопожатие. Твёрдое. Искреннее. Располагающее. Роме понравилось.       — Я жду, — уже уходя, бросил он Тарасу, и тот закивал.       Дома Рома немного прибрался, не спеша, прикинув, что полтора часа работы — это не всё. Что, скорее всего, Тарас зайдёт к себе домой помыться-переодеться. Рома не имел представления, где живёт Лютик, но предполагал, что, видимо, где-то недалеко, раз работает тут от зари до зари почти. Это значит, ещё минут тридцать минимум, а то и час. Времени было навалом, и Рома успел даже пропылесосить и вычесать Баха. Но всё равно ожидание затянулось. Тарас пришёл только в девять, когда Рома уже всерьёз полагал, что тот передумал или по какой-то причине не смог, а телефонами они так и не обменялись.              Тарас позвонил сразу во входную дверь, миновав домофон, и Рома от неожиданности даже вздрогнул — дверной звонок редко использовали. Рома заметался, стал по привычке прятать Баха, тут же вспомнил, что вроде ж не надо, но на всякий случай всё-таки закрыл его в спальне. Занервничал чего-то, даже стукнулся о ножку стула...       Тарас стоял на пороге в обычной повседневной одежде. Чёрная дутая куртка, чёрные джинсы, чёрная шапочка, чуть закатанная по краям на манер Жака Кусто. В руках Тарас держал пакет.       — Извини, я замотался, — улыбнулся он, проходя внутрь квартиры, а Рома не мог перестать с интересом разглядывать удивительное преображение. Тарас выглядел классно. Совершенно обычно, ничего прямо вау, но так спокойно и сдержанно. И в то же время сама его внешность, лицо и глаза, манера двигаться — всё это было приятным и резким, будто сильно контрастным, очерченным, подведённым.       — Чё завис? — хмыкнул Тарас.       — Первый раз вижу тебя без униформы, — признался Рома.       — В прошлый раз ты видел меня в трико, — рассмеялся Тарас и протянул Роме пакет. — Там энергетик. Это мне. Ты же, наверно, захочешь выпить, и я решил, чтоб мой стакан тоже не был пустым. Вот. И ещё там подарок, — потряс он пакетом для наглядности.       — Не надо было... — смутился Рома и заглянул внутрь пакета, в котором обнаружилась пачка чипсов, две банки «Адреналина», сигареты и... плюшевый цветок в плюшевом же горшке.       — Он поёт, — рассмеялся Тарас, видя пробежавшее по лицу Ромы недоумение. — Это ромашка. И она поёт и двигает жопой, — бёдра Тараса качнулись, имитируя танец.       — У неё нет жопы, — хмыкнул Рома и, вытянув игрушку из мешка, нажал кнопку на мягком листочке. Цветок резко задёргался, завибрировал и запел: «Милашка, милашка, привет моя милашка. Ромашка, ромашка, привет моя ромашка!» Это было правда смешно. Потому что дико нелепо и несуразно. Попросту кринжота, но милая — слов нет. Это тебе не часы за стопятьсот тысяч... это гораздо честнее.       — Ебанат, скажи? Я подумал, тебе понравится, — стянул куртку Тарас и расшнуровался. Белоснежные носки аж резанули глаз Роме – видимо, он не ошибся, и Тарас-таки в этот раз решил подготовиться к походу в гости. Он и держался уверенней, легче, раскованно прошел в кухню, будто бывал здесь уже тысячу раз.       — Бах! — позвал он. — Мұнда кел, мысық*! Иди ко мне, дорогой.       — Он в комнате заперт, — кивнул Рома, разбирая одновременно пакет Тараса и выставляя его покупки на стол.       — Живодёр, — фыркнул тот и пошёл отпирать двери в спальню. Рома замер, прислушиваясь, но из комнаты не донеслось ни шипения, ни закономерного мата и брани.       — Всё в порядке? — уточнил Рома.       — Всё норм, мы базарим, — отозвался Тарас, и Рома закатил глаза: тоже мне, братаны нашлись. Вообще манера Тараса изъясняться Рому немало смущала, но он не был ханжой и душнилой и старался относиться терпимо к явной разнице в... воспитании, видимо, или в круге общения.       Рома достал из холодильника принесённые мамой из соседнего ресторана хинкали, поставил их разогреваться и выставил ещё фрукты и всякие нарезки на стол, початую бутылку шампанского для себя и сок для Тараса. Тарелки, бокалы, салфетки.       — Вы чего там делаете? Он тебя сожрал? — смеясь, пошёл он проверять Тараса и Баха в комнату — уж больно долго те не появлялись и тихушничали.       Тарас стоял с урчащим Бахом на руках возле стола с наполовину склеенным макетом, который Рома мастерил уже неделю.       — Я просто не узнаю своего кота, — хмыкнул Рома, не веря своим глазам. Бах! Его Бах, гроза всех щиколоток и ступней, бесявый демон в обличии милоты, его персональный домашний берсерк свисал как мохнатая тряпка с плеча Тараса, громко выводил рулады довольства и даже прикрыл свои жёлтые глазищи! Мистика.       — Признавайся, твоя фамилия Куклачёв? — смеялся Рома.       — Кто это? — повернул Тарас голову, не переставая наглаживать спину Баха.       Рома вскинул бровь, но пояснил:       — Это известный дрессировщик. У него был свой цирк кошачий. Эксперт по кошкам, в общем, что-то вроде этого.       Тарас только пожал плечами, видимо, ни фамилия, ни профессиональные достижения известного котоведа Тарасу знакомы не были.       — Это для чего? — кивнул он на макет.       — По работе, — отмахнулся Рома. — Идём, — поманил он Тараса в кухню. — Я хинкали разогрел. Мама из хинкальной рядом принесла. Есть хочешь?       — Есть хочу, — бодро ответил Тарас, идя за Ромой следом и смеясь. — Но боюсь, тебе не понравится то, что я сейчас скажу.       — И что же? — обернулся Рома, попутно доставая из пароварной кастрюли ароматные хинкали, которые он обожал, и мама, зная об этом, точно хотела угодить Роме в его праздник.       — Хинкальная — фекальная, — выдал Тарас, и Рома демонстративно фыркнул и, обернувшись к Тарасу лицом, скорчил укоряющую мину.       — Подбешиваешь, — сощурился он.       — Не, ну правда, что за дебильное название. Фекали, блин, — смеялся Тарас. — А ещё, Ром, я мясо не ем, — уже будто извиняясь, добавил он.       Рома от удивления даже замер с шумовкой в руке.       — В смысле? — переспросил он.       — Ну вот так, — дёрнул плечами Тарас.       — Почему? — искренне удивляясь, спросил Рома. — Ты веган?       — Хуеган, — фыркнул Тарас. — Не, просто не ем, и всё.       — То есть, это не убеждения и не здоровый образ жизни, а просто... — Рома недоумённо поджал губы. — Прихоть?       — Тип того, — кивнул Тарас.       — Бред какой, — не сдержавшись, скривился Рома. — Ты весь день на холоде лопатой машешь, то есть буквально работаешь физически день за днём и при этом не ешь мясо? Прости, но это как-то глупо, — он выдержал взгляд Тараса, в котором читалось что-то смутное, будто зарябило желанием нахамить, и в то же время какая-то робость. — Так причин нет? — чуть усмехнулся Рома, не имея цели достать Тараса расспросами, но, по правде, совершенно не понимая его странностей. Одно дело — когда не едят мясо из-за нежелания губить животных или по медицинским показаниям, или из-за религии, допустим... Но Тарас явно не относил себя ни к одной из категорий. И стоял вдруг такой присмиревший и кроткий, что Рому кольнула мысль, что он задел что-то личное и больное. Он хотел уже замолчать и сменить тему, но Тарас сел за стол, опустил Баха себе на колени и сказал:       — Это всё из-за матери.       Рома деликатно молчал, чувствуя, что Тарас сейчас скажет что-то для себя, может быть, сокровенное. И он не ошибся.       — Мы же всегда бедно жили. Отец вечно в запое. Мама по утрам мыла подъезды, а ночью в цветочном сидела. Ишачила, в общем, за всех и для всех. Но денег всё равно было мало. Копейки. А я пацан — жрать хотелось всё время. За день набегаешься, ну и... — он чуть поморщился, над переносицей появилась резкая складка. — В общем, пришёл как-то я со двора, мне, наверное, лет одиннадцать было. Ну, мама мне пару котлет положила и макарохи. Я съел, ясно дело, и даже там на тарелке что-то осталось, и пошёл делать типа уроки. А минут через пять пить захотел и вышел на кухню. Она, наверное, не услышала меня... — он замолчал ненадолго, Рома видел, как по лицу пробежала тень старой печали, и пальцы Тараса легко, но с бережной силой прошлись рассеянно по шерсти Баха. — В общем, я увидел тогда, как мама украдкой доедает остатки моей котлеты. Там и были-то уже крохи, и мама их хлебным мякишем собирала. Всю тарелку им вытерла до блеска. Я тогда только впервые подумал, заметил, что котлет-то всегда было две. Вот мои. И всегда так... Она при мне, ну, со мной никогда ведь не ела. И я позже ей и сказал, что мясо не ем, не хочу, мол, противно. Чтоб она сама хоть иногда тоже ела. Так и привык, — Тарас поднял глаза, свои вот те самые, про которые Рома ещё в первую встречу подумал, что они не по возрасту Лютику, поднял их явно смущённо на Рому, словно проверяя — не смеётся ли тот, не станет ли насмехаться? Но Рома стоял поражённый и строгий, сражённый чужой откровенностью и старой невзгодой. Одиннадцать лет! Совершенно ребёнок. Отказался от мяса, чтобы... Роме было тоскливо и вдруг странно гордо. Тарас ещё пацаном мелким был, выходит, гораздо добрей и выносливей многих. Что волновало самого Ромку в одиннадцать лет? Он даже не помнил. Компьютер. Уроки. Конфеты. Всякая ерунда. Нет, ему не было стыдно за своё благополучное детство. Как говорят умники — всех не спасти. Но...       — Поешь мяса со мной, Лютый, — искренне улыбнулся Рома. — У тебя детская травма, но её можно и нужно преодолеть...       — Ой, не чеши мне про травмы, — брезгливо сморщился Тарас. — Я если сейчас тебе все их начну перечислять...       — Верю, — перебил его Рома. — Я не знаю, что с тобой было и, собственно, даже не лезу. Но это, — он кивнул на кастрюльку, — это всё в прошлом. Тебе двадцать четыре! Ты можешь купить себе мясо. Сам. Съесть его и ни о чем, ни о ком не заботиться.       Тарас сидел молча, отвернувшись к окну. Бах урчал.       — Пожалуйста, Лютик, — мягко позвал Рома.       — Будешь меня лечить и жалеть — я больше не приду, — резко выпалил тот.       — Я не лечу, — рассмеялся Рома. — И не жалею, — чётко сказал он. — Я хочу, чтобы ты пожрал со мной чёртовы хинкали! У меня день рождения, в конце концов!       Тарас ухмыльнулся, плечи его, до того напряжённые, опустились, пальцы снова расслабленно загуляли по Баху.       — Запрещённый приём, — сузил он светлые, будто льдинки, голубые глаза, но не в пример тёплые, добрые. — Ладно, тащи свои фекали, — прыснул он и рассмеялся, а Рома осуждающе покачал головой: вот зараза.       — Торт попозже? — спросил Рома, убирая со стола пустые тарелки спустя полтора часа непринуждённой беседы, в процессе которой Тарас с удовольствием съел две порции хинкали и весь салат, и даже тарелку сырной нарезки. Говорили о школе, о старых деньках. Оно и понятно — о чём ещё им было болтать? Но трёп вышел славный, Рома давно уже так не смеялся, благодаря Лютику все ярче и ярче припоминая их детские шалости и проказы.       — Как ты можешь не помнить Жабу Владимировну?! Она же плевалась и вся была в бородавках! Я её боялся пуще географички, — возмущённо смеялся Тарас — он весь вечер поражался тому, как мало помнил Рома о школе, словно и не сидели они через парту, а какое-то время и за одной.       — Ты играешь в настолки? — загружая посудомойку, спросил Рома. Ужин закончился, но расходиться совсем не хотелось — было легко и приятно. Лютик его совсем не напрягал, даже напротив — так небрежно отвлёк от тучных тяжёлых дум, за всё это время Рома ни разу не посмотрел на экран телефона.       — В «Секу» играю. В «Блек Джек», — отозвался Тарас. — Ну в «Дурака» ещё...       — Не, карт нет, — задумался Рома, на ходу прикидывая, что бы могло заинтересовать Тараса. — Я про настольные игры. Ну, знаешь... «Монополия»? Ходилки? «Маджонг»? «Лемминги»?       — «Лемминги»? — вскинул бровь Тарас. — Звучит как ЗППП. Типа: «Не, сегодня трахаться не будем, у меня лемминги!» — рассмеялся он.       — Балда ты, — фыркнул Рома. — Это крутая игра. Рубанёмся?       — Я не на интерес не играю, а налички с собой нет, — попытался отмазаться Тарас.       — Сыграем на откровенность, — нашёлся Рома. – Тот, кто выиграет, задаёт вопрос, и проигравший должен будет честно ответить.       Тарас задумался на секунду, пожал плечами.       — Ладно, тащи свои лемминги. Но учти, я тупой.       — Хорош прибедняться, Лютый, — уже из комнаты бросил Рома. — Я помню, ты шарил в геометрии и алгебре лучше всех. Ты не можешь быть тупым.       — Ещё как могу! — смеялся Тарас. — Вот увидишь! Я баклан тот ещё.       — В любом случае тут много знаний не надо, скорее стратегия. Расчисть пока стол.       «Лемминги» — простая игра с карточками и фигурками самих леммингов, задача игрока скинуть все фигурки противника с поля и остаться одному, используя для этого задания на карточках. Просто, азартно. Тарас втянулся мгновенно и, к своему удивлению, первый же кон выиграл.       — Так тебе! — радостно выкрикнул он, понимая, что победил.       Рома смеялся:       — Я знал, что тебе зайдёт, — перемешивал он уже карточки заново.       — Ну, давай, колись, — довольно откинулся на спинку стула Тарас. — Что там за мамзель у тебя такая, по которой ты так убивался тут в прошлый раз.       Рома осёкся и на миг перестал тасовать карты. Рассказывать Лютому, пусть и абстрактно, о Филе... такая себе идея. Но. Он же и сам хотел поднять эту тему и извиниться, чтоб сгладить ту неловкость и породившую её ситуацию в целом.       — Ты, кстати, да... Извини меня, — смутился Рома. — Я тогда выпил лишнего и был расстроен. В общем... мне неудобно, что ты всё это увидел...       — Радар, — фыркнул Тарас. — Ну ты чего как не родной-то? Подумаешь! Ты это брось. Давай выкладывай, что там у вас, — он бросил заинтересованный взгляд, а Рома вымученно улыбнулся. — Тем более, ты мне продул, и уговор есть уговор.       — Да нечего особо рассказывать, — мялся Ромка. — Встретились на тусовке. Всё завертелось. Влюбился...       — Она клёвая? — подмигнул Тарас и сделал фигурный жест, обозначающий аппетитные женские формы.       — Она... да... — усмехнулся Рома. — Интересная, да несомненно. Не красотка, но с шармом.       — Ой... — выдохнул Тарас и закатил глаза. — С шармом... — спародировал он интонацию Ромы. — Как бабка какая-то. Так и скажи: охуенная была тёлка!       Рома рассмеялся и закивал:       — Ну да, охуенная! — и про себя подумал: «Не поспоришь. Фил — охуенный, от слова хуй и охуевший... в итоге». — В общем, мы были вместе три года, — продолжил он вслух. — А потом... Потом перестали, — в сердце знакомо тихонько кольнуло, и Рома подумал, что теория о том, что надо проговаривать свои проблемы и чувства, не держать их в себе, на нём имеет какой-то обратный эффект — только хуже.       — Изменила? — проницательно бросил Тарас.       Рома кивнул и сухо добавил:       — И не раз, — по лицу забегали желваки. На самом деле он не мог бы предъявить Филу свершившийся факт адюльтера, но... ощущения не обманешь — ту мелкую, словно дробь, лёгкую дрожь каждый раз, когда Фил отходил прочитать сообщение или ответить тише обычного на звонок, каждый почти неуловимый слетевший с его рукавов аромат чужого присутствия слишком рядом, каждый невидящий взгляд, безразличное слово. Это всё — мелочи. Но из них выросла гора ревности, скрытых упрёков, подавленных мыслей и сожаления. Рома знал! Знал, что Фил ему изменял. Знал точно, не сомневаясь. Изменял. Постоянно. Особенно в последний год. И знание это было ещё унизительней, чем сам факт этих гадких, почти демонстративных измен.       — Паскуда, — скривился Тарас. — И что ты сделал?       Рома вскинул взгляд и пожал плечами.       — А что я мог сделать? Насильно мил не будешь, как говорят.       — Тоже верно, — будто разочарованно выдохнул Тарас. — Но мог бы для самоудовлетворения и въебать бы тому, кто пристроился вместо тебя, — изрёк он.       — Ну, во-первых, я без понятия, кто там был, — ретировался Рома. — А во-вторых, это не мой метод. Да и что бы это решило? — скривился он, представляя, какой бы был смех, надумай он и правда искать любовников Фила.       — Да прав, прав, — покивал Тарас. — Не решило бы. Эх-х-х... — протянул он. — Не знаю, что и сказать тебе, брат. Я ещё не влюблялся.       — Серьёзно? — изумился Рома и стал раскладывать карточки леммингов на новый кон.       — Ну, западал пару раз. Так, знаешь, на внешку. Но не встречался ни с кем. Девчонки, они же любят... Ну, сам знаешь, — Тарас помахал неопределённо рукой. — Подарки, кафешки, цветочки. А я чё могу? Не особо чего, — он пожал плечами. — Да и времени нет. Я ебашу днём, а вечером уже охота только жрать и лежать.       — Продолжим? — кивнул Рома на разложенное заново поле игры.       Тарас играл с чувством, азартно и много ругался. Рома, привыкший к менее темпераментным людям в своём окружении, почти восхищался такой вот отдачей-экспрессией и виртуозному словарному багажу. Это было забавно. Тарас вёл себя как ребёнок — так искренне радовался, так истово огорчался. Его мимика, очень живая и красочная, тонкие черты лица, острые скулы, шрам, рассекающий бровь — он весь расцветал, когда улыбался, и будто оскаливался, когда был сердит. И Рома всё это время больше наблюдал в итоге за Лютым, чем за игрой, но это не помешало фортуне развернуться к нему, и он выиграл кон.       — Гадство, — ощерился Тарас и, пшикнув банкой, налил себе энергетик в чайную кружку.       — Твоя очередь, — рассмеялся Рома. — Рассказывай, куда ты пропал после школы. Что делал?       Тарас резко провёл ладонью себе по голове, по колючему ёжику светлых волос. Такой характерный жест — нежелания.       — Ром, — прищёлкнул он языком. — Давай в другой раз?       — Нет уж, нет уж, — ехидно артачился Рома. — Карточный долг — долг святой.       — Это не карты, — фыркнул Тарас.       — Ты обещал, — весомо заметил Рома. — Не виляй.       — А если ты после моего рассказа не захочешь, чтоб я тут сидел? — Тарас поднял взгляд, полоснул словно бритвой по Роме. Взгляд-укус. Взгляд-сомнение. Взгляд-увы-неизбежность.       Рома напрягся внутри, но сделал вид, что непринуждён.       — Тогда тем более я хочу знать, — твёрдо ответил он. — Да и я уверен, ты нагнетаешь, — добавил уже веселее.       — Лучше тогда плесни себе своего пойла, это не пяти минут разговор, Ромыч, — сухо кивнул Тарас на бутылку вина, и глаза его, словно льдинки, сверкнули досадой. Голубые. Такие прозрачные и... седые. Рома вдруг пожалел, что спросил, но отступать было глупо, да и любопытство жгло изнутри.       — В общем... Чёрт! Ладно, — сжал челюсть Тарас и шумно выдохнул. — Ты помнишь Баира?       Рома помнил. Вот кого-кого, а Баира он помнил. Гроза их двора. Хулиган и гопник, наверно, с пелёнок. Воровал, дрался, курил уже тогда, когда все они ещё роботов собирали и крепче колы не знали напитков, а пределом желаний был навороченный скейт или велик покруче. Рома помнил Баира. Он его всё детство боялся. А вот Лютый — нет... не боялся.       — Как-то я шёл из школы, шатался здесь на площадке. Домой не хотелось, там вечно пьяная рожа отца, — Тарас сморщился. — В общем, бакланил здесь на качелях и встретил Баира. Он до меня докопался, давай, мол, вдвоем тусить. Слово за слово. Мне было скучно, — Тарас отрезал слова будто ножом, словно каждое предложение давалось с трудом. — Он предложил полазить на гаражах. Знаешь, те, что между школой и садом?       Рома кивнул, ощущая внутри всё нарастающее напряжение. Он вдруг понял, что история, начавшаяся с воспоминаний о злосчастном Баире, не могла закончиться хорошо. И внутри всё тревожней сжималось. Хотел ли он знать, действительно знать то, что сейчас поведает ему Лютый? Нужна ли ему эта часть его жизни? Это ведь всё было так далеко.       — Мы полезли на гаражи, — продолжал Тарас. — Вначале страдали какой-то хернёй, что-то жгли, покурили, Баир травил свои байки. А потом… — Тарас прикусил край губы, резко глотнул из кружки свой энергетик. — Потом он предложил покидаться камнями. Там на крыше лежали обломанные кирпичи. Ну мы стали швырять их то вниз, то в кусты. И смеркалось ещё. Уже хуй чего разберёшь... — он замолчал и уставился невидящим взглядом в окно, за которым как раз была школа их и те самые гаражи. — А там рядом площадка... — скрипуче продолжал Тарас и кивнул за окно. Рома рефлекторно посмотрел тоже, хотя надобности не было никакой — он прекрасно знал, о каком месте идёт речь, он жил тут всю свою жизнь и на той же площадке играл сам. С тем же Лютым.       — Я бросил полкирпича... Думал, в кусты... — Тарас нервно задёргал ногой, а Рома весь сжался — ещё не зная, не слыша, но уже понимая, что вот-вот Тарас скажет что-то такое, что всё переменит, и просто в «Лемминги» уже не поиграешь, как и всё остальное, скорее всего, станет непросто. — Я попал в мальчишку, — тихо сказал Тарас. — Пацан. Лет шесть ему было...       Рома замер и весь похолодел.       — Я убил его, Ром, — Голос Тараса дрожал. — Прямо там. Сразу. На месте, — глаза заблестели, и к губе поползла с края слеза. — Я убил его, — Тарас шмыгнул носом и резко утёр кулаком глаз. — Баир убежал. Я остался. Меня тут же люди с площадки схватили. Крик. Вой, — руки его нервно подрагивали. — Мать его выла. Я никогда такого не слышал. Я будто оцепенел. Ничего толком дальше связно не помню...       — Стой! Стой! — вскинулся Рома. — Как убил? Что ты несёшь?!       — Ну вот так! — прохрипел неузнаваемым голосом Лютый. — Попал камнем в голову. Насмерть. На месте.       — Блядь!.. — ошарашенно выдохнул Рома и сжал край стола. — Что потом? — напряжённо и сухо спросил он, не зная куда деть глаза. Смотреть сейчас на Тараса было жестоко и жалко. Он весь будто скукожился, на щеках проступи багровые пятна.       — Было разбирательство. Судить меня не могли, как не достигшего возраста ответственности. Определили в исправительный интернат, — Тарас тряс и тряс ногой, отчего покачивалось всё его тело, нервозно шаталось на краю стула. — Исправительный... — хмыкнул он. — На деле — стая волчат и волков. И ты там по определению — никто и говно. Если б кто-то вступился... — он сощурился едко. — Но кому я тогда нахер сдался? В итоге отбыл всё как положено, три полных года, а в шестнадцать, когда должен был выходить, выяснилось, что некуда и не к кому. Родители сгинули. До сих пор без понятия где-кто-что. Спились, наверное. Мать-то тогда уже вместе с отцом наебенивалась в соплину. Так из спецухи попал в детский дом ещё на два года. В восемнадцать выпустился, собственно, в никуда. Квартиру забрали коллекторы. Прописки нет. Родных нет. Ничего. Никого. Бомж, — зло хмыкнул Тарас. — Помытарился пару недель здесь, думал, найду концы родаков, хоть что-то узнаю... Да хер там. В хате нашей два года уже кто-то жил. Шатался, шатался, а потом на вокзале чел один подсказал, мол, езжай на Алтай — там много туристов, и работы навалом для простых мужиков, и вопросов задают меньше. Я и поехал. Автостопом через все ебеня. Но красиво там. Подвизался вначале на туристической базе, за копье и сарай. Потом стал случайно одной бабушке помогать, — тут лицо Тараса немного будто бы просветлело, разгладилось, — Дяэне Мучан. Баб Маня по-нашему, — улыбнулся он. — Вот она в итоге и приютила. Совсем одна жила. Меня, как барана, приветила, приручила. Кормила, крышу дала, я и работал. Коров пас, лошадей, ухаживал за скотом, птицей, что по дому там сделать, ну и туристов водил потом уже, когда освоился, в горы. И пеших, и конных. Всё, что зарабатывал — бабушке так и нёс. Она меня любила как внука. Всё боялась, что если свободные деньги буду иметь, то стану пить. Лишнего не давала, но жалела меня — всё «бала» да «бала». Это типа малыш. Сама по-русски она не очень-то говорила, но я быстро освоился. Понимали как-то друг друга. Я там почти пять лет прожил с ней. Кроме неё... — Тарас поджал губы. — Если есть бог, то бабуля Мучан рядом с ним, — выдохнул он. — Умерла она по весне. Тут и наследнички нарисовались. В глаза не видал все пять лет. Насрать было. И нате — приехали! Меня погнали, понятно. Вот я и вернулся в родные болота. А куда ещё? Да и баба Мучан говорила всё время, мол, поедешь — найди тех людей да покайся... — он сжал кулаки, свёл жёстко челюсти, заострился. — Покаешься тут, — скрипнули зубы. — Пока ехал, подрался с гопотой в Барнауле. Отмесили меня, сумку забрали. А в ней и документы все, денег немного и шмотки, — Тарас зло рассмеялся. — Очухался в местной больничке. Подлатали немного, и я дальше поехал. И опять без всего. Просто в ноль. Приехал сюда. Пошнырял. Встретил вот Палыча. Он когда ещё моего батю спаивал! Даже не узнал, мудила, меня. Но пристроил работать. Ебашу теперь целыми днями, но хоть крыша есть. Дворническая каморка в девятом подъезде. Почти без выходных и почти задарма, но не взбрыкнёшь особо — у меня же ни паспорта теперь, нихуя, как говно в проруби. Но это всё... — он поднял глаза и наконец посмотрел на Романа. — Это всё поделом, — и глаза его, стариковские эти глаза, снова блеснули отчаяньем. — Всё заслуженно. Всё справедливо.       Рома смотрел на него и не знал, что сказать, в голове роились тысячи мыслей бессвязных, а в сердце щемила тоска. Заслужил. Такое страшное слово. Заслужил ли? Ребёнком совсем же был. Ну, дурак. Ну, придурок. Ну, непоправимое. Но ведь не зло! Не зло поднимало его руку тогда, не намеренность, умысел, а всего-то детский гонор и тупость. Лютый. Эх, Лютый...       Время стирает всё, оставляет лишь бледную пыль-отпечаток. Все, всё исчезает. Остаются лишь даты и имена, и может быть — боль. Сколько её было в Тарасе? Сколько её он действительно заслужил? Глядя назад, легко делать выводы, ясно видеть события, которые привели к тому, что произошло. А ведь в обычное время, в «сейчас» их и не замечаешь. В настоящем поворотные пункты от нас ускользают незамеченные, исчезают. Мы упускаем возможности, принимаем удачи за катастрофы и наоборот. И только потом какие-то события становятся знаковыми, а порой и определяющими всю судьбу. Какой это был момент для Тараса? Когда начался его путь в эту яму? Со знакомства с Баиром? Или с первой рюмки отца? Может, с рождения? Снова чужая, пугающая своей реальностью жизнь почти выпотрошила Романа, снова ему было не по себе от себя же. От того, как хорошо, славно, гладко он всегда жил, живёт и, вероятно, всегда будет жить. Хотя от тюрьмы и сумы... Вот как Лютик. Мог ли он знать тогда, этот весёлый, дерзкий, по своему умный мальчишка, что ждёт его впереди? Сколько горя, скитаний, лишений. На две жизни кому-то. Какие же старые у тебя глаза, Лютик. И всегда были старые, сколько мог Ромка помнить.       Рома понял, что его молчание затянулось и сильно, только когда увидел, что Тарас встал и пошёл в коридор одеваться.       — Стой, стой! — тут же опомнился Рома. — Не уходи. Пожалуйста, — Рома не знал, что сказать, как, да и надо ли, но понимал, что нельзя Тараса вот так отпускать. Так, будто... Будто он винит его, будто это всё что-то значит плохое. О нём. О Тарасе. Но ведь это было не так. Наоборот. Рома чувствовал, что сожалеет, напуган, удивлён, раздосадован, но точно не хочет больше не видеть Тараса, не говорить с ним, не быть с ним в приятельстве. Рома внутренней своей справедливостью знал, что не заслужил Лютик всё это. Не заслужил. Разве можно? Ну разве можно?! — Останься. Я не... — Рома осёкся, не зная, как выразить лучше и чтоб не задеть. — Я не думаю, что ты виноват. Это случайность. Да, роковая. Чудовищная. Но случайность. Ты не должен... Не должен казнить себя столько лет. Не должен расплачиваться за... За родителей своих. И вообще...       — Ром, — Тарас опустил голову, свёл хмуро брови, шрам изогнулся кривой полосой.       — Нет. Не говори ничего, — перебил его Рома. — У меня день рождения, да? — попытался он улыбнуться. — Я очень хочу, чтобы ты остался. У нас ещё торт же! И мы не доиграли. И Бах рассердится, ты ему так приглянулся, — Рома говорил быстро и глупости, но, к удивлению, это сработало. Тарас словно выдохнул, будто немного разжали тиски.       — У тебя есть чесалка для шерсти? — мирно и с полуулыбкой спросил он, снимая обратно кроссовки. И Рома не знал точно, но шёпот того, что зовут интуицией, ему говорил, что Тарас понял его, услышал так, как было нужно обоим, и что тема, наверно, закрыта, но она не отдалила их, не разбила и без того самый ещё пока тонкий зачаток бывшей, но новой дружбы. Напротив — это их сблизило, раскрыв все карты. Ну, почти все... Рома всё ещё думал, что это плохая идея — сообщать Тарасу о своей ориентации. Да и зачем? Одна маленькая неточность-ложь для спокойствия обеих сторон — допустима.       А потом они пили чай и ели торт. Тарас настоял на свечах, которых нифига не оказалось, но была одна простая фигурная, и воткнули в бисквит в итоге её. Ромка задул. Тарас спел ему «Хеппи Бездей». Потом они играли ещё в «Леммингов», уже просто так, Тарас параллельно вычёсывал Баха, и тот урчал, как котенок, чем дико возмущал Рому. Неслыханно: Бах — ручной котик! А потом Тарас помыл всю посуду, сказав, что именинник не должен, и засобирался. Было уже почти утро. Ромка подумал, что даже и не спросил, а работает ли в этот день Тарас или нет. Как он будет после бессонной ночи весь день на ногах чистить снег?       Тарас протянул руку. Рома пожал. И снова подумал, какое хорошее это рукопожатие, и какие красивые руки. Дворник. Дворник с руками художника, музыканта... и с судьбой дворового пса. Лютый. Лютик...

ты вряд ли уцелеешь, друг, когда твой маленький мирок с другим столкнётся

когда поймёшь, что от реальности далёк как суетливый муравей от солнца

когда твоя размеренная жизнь рванёт сверхновой оседая жгучим боли пеплом

не бойся, так, из хаоса рождается звезда, чтобы наполнить раненую душу светом

Domenik Ricardi