Тарас

понимаешь, какая ирония, мы друг другу не близкие и не посторонние, и от этого чувства отчаянней и горячей, мы прохожие, которые помнят друг друга до мелочей.

Анна Захарова

      Эта история началась, как это часто бывает, в самый обычный день, примечательный лишь тем, что выдался сильнейший снегопад. За несколько часов выпало столько осадков, сколько не наблюдалось все последние месяцы. Зима пробудилась. Как обычно, внезапно — внезапно и сразу! Снегом занесло весь город. Стало сверкающе чисто и переливно. Но ненастье, пусть и красивое, всё же ненастье. Его хорошо любовать из окна, но стоит выйти из тёплого дома, как тут же обрушиваются все связанные с капризной природой неудобства. Заносы, завалы, холодные ноги, мокрые плечи, промёрзлые двери, набрякшие, влажные капюшоны. Автовладельцы, чертыхаясь, по утру разминались откапыванием своих машин из тучных, хрустящих сугробов. Пешеходы месили на тротуарах уже посеревший, истоптанный снег, а местами по колеям проваливались в него до лодыжек и голеней. И разве что дети задорно радовались этому изобилию, чертили дутиковыми телами борозды наивного, беззаботного счастья. Снегопад! Именно с него всё началось.       Роман Сергеич Радайкин вышел из подъезда своего многоквартирного дома в понедельник шестого января. Впервые в новом году покинув квартиру и окунувшись в блистательный вихрь суетно-будничной жизни. Машина его, годовалый новенький «Опель Антара», была так сильно запорошена снегом, что Рома едва смог понять, что это его автомобиль, а не соседский. Спешно очистив щёткой крышу, стёкла и корпус, Рома даже запыхался, завёл мотор, стал прогревать, но снега навалило столько, что было ясно — нужна лопата, иначе не выехать нипочём.       Рома за рулём был около полугода и о таких тонкостях, как средство для откапывания из заноса в багажнике в период зимы, он не знал и в наличии, разумеется, не имел. Такое учат на практике, постигают сквозь опыт. Вот практика и подоспела. Очень некстати, конечно.       Роман опаздывал! Мало того, что не совсем был готов к первой планёрке, так ещё и этакий форс-мажор.       Вообще-то Рома редко посещал офис, его работа в основном была удалённой. Он служил штатным архитектором в большой строительной фирме и придумывать, чертить, моделировать предпочитал дома, появляясь в чертогах делового пространства лишь для сверки или сдачи проекта. Романа это более чем устраивало — минимальный уровень социализации и рабочих контактов. Над ним только начальник проекта и дирекция. Всё. Идеально.       Он работал в этой конторе уже третий год, устроился сразу после окончания универа и закрепился. Зарплата достойная, график свободный, работодатель не гнус. Трудись-твори сколько хочешь, только за сроками поспевай. Руководство им было довольно. В этот новый год он получил блестящую по всем меркам премию и сверху тринадцатую зарплату. Отличный год, если б только не… Впрочем, об этом не надо.       Сейчас остро нужно было выехать из сугроба. Иначе будет неловко перед коллегами. Первый же день, и на тебе — Радайкин опоздал снова! Это был Ромин бич — он всегда, всегда и везде постоянно опаздывал! Просто проклятье! Ну не работал у него внутренний таймер, не умел он рассчитывать время и расстояние, да и залипнуть мог внезапно во время сборов: что-то красивое увидеть за окном или зачитаться этикеткой к новеньким хлопьям, увлечься игрой с котом… Да мало ли что.       Роман легко отвлекался по ерунде и в итоге страдал всегда, не успевая на встречи, к началу, бывало даже на поезд и самолёт!       В общем это был его недостаток, и Рома старался его в себе искоренять. По мере сил. Начать новый год с чистого листа! Он хотел всё вот набело. Поработать над собой во многих аспектах. В том числе и над пунктуальностью. И на тебе! Стихия вмешалась в, казалось бы, безупречное утро. Рома встал в шесть утра, между прочим! Быстро поел, принял душ, оделся в заранее подготовленную с вечера одежду. Портфель с документами тоже был собран. Ключи, телефон, портмоне — всё под рукой. Ничто не должно было помешать. Ничто, кроме снега!       — Идиот! — процедил сквозь сжатые от досады челюсти Рома.       А снег всё сыпал и сыпал, покрывая опушку его капюшона резными снежинками. Возле подъезда в свете холодного фонаря шаркал огромной лопатой мужчина в спецовке. Сине-красная ЖКХшная роба, чёрная шапочка, берцы. «Вжих-вжих-вжих», — шкрябал по открывающимся полотнам кривого асфальта мужик.       — Уважаемый! — крикнул Роман в сторону дворника. — Мужчина! Не могли бы вы…       Дворник не слышал или сделал вид, что не слышал. Роман посмотрел на часы. Хорошие часы, дорогие. Подарок от Фила на прошлый День Валентина. Надо бы выбросить… но в сердце ещё тлела надежда. Но не об этом сейчас!       Роман бойко подошёл ближе к мужчине в спецовке.       — Уважаемый, — снова и громче позвал он. — Одолжите лопату!       Дворник перестал шкрябать об наледь и обернулся. Совсем молодой, вопреки ожиданию, и точно не выходец с ближнего побратимного зарубежья. Узкое лицо, острые скулы, голубые глаза, очень ресничные такие глазищи…       — Чё? — изогнулась тонкая бровь, а уголок губ неприветливо скривился вниз, удерживая с краю почти докуренную сигарету.       — Одолжите лопату, пожалуйста, на пять минут. Мне не выехать… — быстро и чётко пояснил Рома и кивнул в сторону своей машины.       Голубые глаза дворника сузились, он сплюнул окурок, просканировал Романа нечитаемым взглядом и вдруг выдал:       — Радар?! Бля буду, ты! — и чуть откинулся, словно приглядываясь сильнее и лучше, осматривая Рому всего целиком. — Ну точно — Радар! — рассмеялся он и воткнул с силой лопату в сугроб, освобождая руки, снял огромную грязную рукавицу и хлопнул Романа нехило так по плечу.       — Простите… — шатнулся тот. — Я не понимаю, — в голове замельтешило. Радаром его не называли лет сто. Последний раз в школе: Радайкин Роман — Радар. — Мы знакомы? — с сомнением протянул Рома.       — Вот ты баклан, — смеялся задорно неузнанный дворник, и Рома основательно вперился взглядом в остроносое, худое лицо. Что-то мелькнуло на кромке… Да. Он точно видел это лицо где-то прежде. Вспомнил эти глаза — уголки скорбно вниз — интересный разрез… И вдруг словно молния!       — Лютик?! — выдохнул ошарашено Рома и отступил на шаг назад.       — За Лютика огребёшь, — усмехнулся тот. — Сколько раз говорил — не Лютик, а Лютый! — и он оскалился красиво и дико, и Ромка тут же всё вспомнил…       Тарас Лютиков! С первого по восьмой. Последняя парта, драные джинсы, вечный микроскопический ёжик и двойка по литературе и языку, первая скуренная сигарета и глоток пива в школьной уборной. Их компания — шесть-семь парней — шлялись, тусили, играли в первые шутеры, жрали сырые сосиски в подъезде. Школьно-дворовые друганы. Лютик из них самый дерзкий. Радар среднячок. Ни рыба ни мясо. Куда все — туда он, в общем-то. Ничего выдающегося. Обычное детство. Полазить по гаражам, поматериться, повыпендриваться друг перед другом, покурить, если повезет, выпить — первые шаги в подростковую жизнь.       Лютик! Рома не помнил, как они все разошлись, как распались. Лютик куда-то пропал в восьмом классе. Остальные потом выпустились кто куда. Больше и не общались. Рому поглотил универ. Новая взрослая интересная жизнь. Студенчество. Совершенно другие друзья. Другого полёта. Первые чувства, первые грабли. Он никогда не вспоминал своих школьных ребят. Никогда. Пару раз встречал на районе кого-то, но даже и не здоровались. Не было интереса. И на тебе — Лютик! Как снег на голову! Кстати о снеге…       — Слушай, — натянуто улыбнулся Роман, — я очень рад встрече. Правда. Ух-х-х… — дёрнул он плечом. — Сто лет как-никак! Но я сейчас очень спешу. Очень! Можно мне лопату? — протянул он руку к гладкому черенку, торчащему рядом с Тарасом.       — Да давай я, — дружелюбно хмыкнул Тарас и, выдернув лопату из снега, бодрым шагом подошёл к Роминому «Опелю». — Эта? — уточнил он, и Рома неловко кивнул — было неудобно, что Тарас за него расчищает.       Вообще вдруг стало неловко. Дворник! Блин, дворник! Эта сивая, огромная не по размеру спецовка-бушлат, шапка в катышках, берцы в белых разводах от соли. Тарас явно не ловил звёзд с небес. И как человек на контрасте, явно преуспевающий, Роман ощутил укол совести. Ничем не обоснованный. Он-то причём? Но всё же было по-настоящему неудобно, неловко и стыдно. Стоит тут в своём дутике белом, весь чистый, как мысли монашки, и смотрит, как дворник Тарас… тот самый школьный Тарас Лютый чистит ему выезд. Машина. Квартира. Да, бабушкина, но своя же. Часы ещё эти… жгли запястье. Пятнадцать карат. Можно на них несколько месяцев жить, если что. Фил любил украшения и любил их дарить. Особенно золото. Романтично. Металл не стареет, не дешевеет… в отличье от чувств. Надушился ещё! Кстати, тоже подарок. Родители подарили последние «Живанши».       Рома чувствовал себя неуютно. Словно мажор какой, коим он ни капельки не являлся, но в сравнении с Лютиком очень даже казался сейчас. И вот Тарас чистит снег. Ловко, не парясь, смеётся, что-то насвистывает. Постучал берцем по колесу.       — Лысовата резина, — крикнул он Роме, и тот покивал, заливаясь румянцем, уже и не ясно, от холода или от нестерпимого этого социального их различия.       — Всё, давай! — позвал Тарас. Лицо его раскраснелось, шапка съехала на затылок, открывая по-прежнему микроскопический ёжик и красивую форму высокого лба, рассекающий бровь небольшой шрам.       — Спасибо, — выдохнул Рома и распахнул дверцу машины. — Увидимся ещё, да? — совершенно абстрактно добавил он.       — Я тебе застолблю место это, — улыбнулся Тарас, прикуривая сигарету и отходя в сторону, чтоб дать проезд. — А то к вечеру тут наметёт, и наедут.       — Да не надо, — отмахнулся Рома. — Я, если что, на шоссе оставляю.       — Мне нетрудно, — облокотился Тарас о лопату. — Бывай, — махнул он на прощание.       Рома захлопнул дверцу, включил радио — объявляли погоду: мороз и снегопад без изменений. Циклоны… В уютном тепле салона Рома поёжился: бр-р-р… Каково это в такую погоду вот так вот работать на улице целый день? Махать беспрерывно лопатой. Чистить лестницы, может быть… Или что там дворники делают? Рома не имел представления. Чужая, очень тяжело-рабочая жизнь вдруг предстала перед ним очень ярко. Всех в детстве запугивают стать дворником! Тарас стал. И, кстати, не выглядел как-то убого. Высокий, улыбчивый, худощавый. Да, неопрятный какой-то, но это всё форма, а так, в целом даже приятный. И глаза такие… Как Рома и помнил, будто старше его самого, будто видели много. В детстве такое не замечаешь, точнее, не понимаешь, что за этим таится. Возможно, Тарас всегда жил в нужде или…       Рома выехал из двора, к счастью, не попал в пробку и даже не опоздал, влетев в кабинет начпроекта ровно в девять ноль-ноль.       Планёрка прошла оживлённо, встреча с коллегами после длительных выходных вышла тёплой. В перерыве вспоминали корпоратив, премии, рассказывали кто как отметил. Рома соврал, что встретил Новый год с девушкой. Он был не из тех, кто делает обескураживающие большинство заявления, и личную жизнь свою не светил, не обсуждал. Да и что там, собственно, обсуждать: пара свиданий во времена универа, пара коротких романов чуть позже и Фила, что три недели назад раскрошил его сердце? А может, и раньше? Да раньше, конечно.       Рома уже полгода подозревал, что они катятся в яму с названием «расставание», но не хотел признавать. Он любил Фила, он хотел отношений. Хотел, как в тех гадско-слащавых видосах с Тик-Тока — романтика, поцелуи, нежные утры… И, в общем, вначале всё это было. Фил был прекрасный любовник! Но именно что любовник, а не партнёр. Любовник от слова «влюблён». Не «любить». Он так и сказал уходя:       — Прости, мне пока неинтересно вот так. Вся эта серьёзность. Мне тридцать! Я хочу всё и всех.       Рома тогда даже плакал. От обиды и унижения. От того, что его одного, оказывается, недостаточно!       — Я люблю тебя, но я не влюблён, — говорил Фил. — Понимаешь? Понимаешь, в чём разница? Ты очень хороший. Очень мне дорог, но я хочу острого. Чтоб как в первый раз постоянно…       Рома не понимал. Как это? То есть… люблю, но не люблю, но не очень так сильно. Да и что хорошего в первых разах? Чего ни коснись. Секс всегда несуразный, неловкий, смущённый. Всё остальное… Ну так мало ли что может быть в первый раз?! Первое путешествие, первая годовщина, первая ссора и первое примирение. Целая куча вещей и событий бывает впервые! Разве это не здорово? Разве не все хотят покоя, тепла, света в окне, за которым тебя точно ждут? Видимо вот, не все.       — Мы же геи! — вещал ему Фил. — Наша жизнь неподвластна всем этим стереотипам. Дом, семья — нам это всё ни к чему. Жизнь полна радостей. И нам они все доступны. Смысл довольствоваться крупицами, если есть океан наслаждений?!       Рома понимал… Понимал, что он какой-то неправильный гей. Нет, он тоже любил веселиться, посещал вечеринки, у него было много клубных друзей. Танцы, выпивка, блеск красиво слепленных тел. Всё это было! Но после… после хотелось спокойного, мягкого, своего. Укрыться. Плеча рядом. Того, кто всегда тебя выслушает и примет, о ком можно заботиться, и кто будет отвечать тебе тем же сердечным, открытым, простым, остро-нужным. Противоречие заключалось ещё и в том, что Роман был конвенционально красив. Фил всегда говорил, что Рома — его звезда, бог, трофей, что все везде обзавидовались. Жгучий брюнет, высокий и ладный, ухоженный, умный, с точёным лицом, бархатными глазами и голосом, хорошим вкусом, приличной семьёй. И на тебе! Есть и покруче, покраше.       Рома долгое время считал, что это всё из-за секса. Что он недостаточно опытный для Филиппа. И тренировался. Как мог. Был доступен всегда для него. Смотрел видеокурсы по горловому. Согласился на тройничок пару раз. Давал Филу в клубах, в машине и в лифте. Когда бы тот ни захотел! И всё равно не справлялся… Всё равно там где-то было уже и слаще, новее, развратней, экзотичнее, может быть, ярче, эффектней. Кто хочет — найдёт время и силы, желание, кто не хочет — всегда найдёт повод-причину. Фил нашёл быстро:       — Я не влюблён! Я устал! Мне больше не интересно…       И хоть разорвись. Хоть сто раз ты умница и красавец! Принять это до конца пока не выходило. Уже месяц прошёл, как Фил сделал ручкой и, наверное, полгода с тех пор, как от него стало постоянно пахнуть другими. Рома никогда не подозревал, что это может быть ТАК очевидно. Так банально и до неприятного честно. Чужой запах! Быстрые телефонные разговоры шёпотом с кем-то, вибрация смс среди ночи. Дурацкая, блуждающая улыбка Фила, смотрящего на экран. Вялый секс без отдачи. Всё было так до крика шаблонно. Фил даже не прятался сильно. Просто не говорил до поры. А Рома делал вид, что не замечает, что по-прежнему счастлив. Любил. Да, он Фила любил. И, наверное, будет любить ещё какое-то время, но уже по привычке, тоскливо, скучая по близости и присутствию человека. Рома чувствовал себя одиноко. У него были друзья и семья, но… Но это ж не то всё. Они не заменят тот восторг буйный сердца, тот трепет и жажду. Фил. Чёртов Фил и его: «Не влюблён!»...       Коллеги шутили, смеялись, курили. Коллектив был приятный и разношёрстный — тут и ровесники, и постарше, и совсем опытные, но все увлечённые делом, хорошие специалисты, да и люди, кажется, неплохие. На позитиве, как говорят. Начальник проекта после всех совещаний и разговоров попросил Рому остаться на обсуждение деталей проекта — что-то он там хотел поменять. Рома согласился дождаться, и пока начальник завершал текущее дело, пошёл перекусить в местный буфет.       Посетителей под вечер было немного. Рома перекинулся парой фраз со знакомыми, взял салат и булочку с кофе и уселся за дальний столик. Бледно-зелёная скатерть напомнила Роме школьную столовую, и мысли его плавно перетекли от Филиппа-работы-проекта к утренней встрече с Тарасом. Встреча эта Рому немного встревожила.              Во-первых, он понимал, что Тарас теперь будет часто мелькать в поле зрения, раз работает в его доме. Во-вторых, разумеется, было неловко. Разница в благополучии жизней была очевидна. Ну и в-третьих, Рому накрыло воспоминаниями из детства. Они не были неприятными, но размытыми и казались какой-то нелепостью и мешаниной. Рома вообще мало что помнил до времён института. Это странно, но факт. Будто всё его детство было покрыто туманом. Просто и правда там не было ничего примечательного. Детство как детство. Как у всех. Как у среднего большинства.       Рома учился прилично. Не отличник, но твёрденький хорошист — это точно. Стабильность отметок от самого первого сентября до пьяного выпускного. Он помнил, что вот Тарас в средней школе учился не очень, но был всегда лучшим во всяких неважных вторичных не академических дисциплинах типа ИЗО, физкультуры, черчения, астрономии. Да и алгебры! Вот в алгебре он был силён. Это и выручало, наверно. Тянули его учителя, как могли.       Все они тогда, их компания, не были хулиганами или что-то такое. Просто ребята. Ну да, матерились, курили тайком, Тарас, кстати, не скрываясь ни от кого, чем снискал уважение. Он вообще тогда был будто лидером их. Ну, если б в компании вообще был лидер, то им бы стал непременно Лютик. Язвительный, дерзкий, но добрый, открытый, весёлый. К нему тянулись ребята. Лет с одиннадцати все они точно поняли, что Лютик знает больше их всех вместе взятых о взрослой таинственной жизни. Всякие крутые слова и про секс. И дома у Лютика вечно никого не было, и можно, если захочется, спокойно прогулять школу. Но Тарас редко косил, только если сговаривались все вместе срезать контрольную или позырить дружненько ящик. И то не у него, а где-то в гостях. Было весело.       Рома вспомнил, как они, идиоты мелкие, дразнили собак, а потом убегали от них. Мозгов не было точно, сплошной азарт и гормоны. А ещё Рома вспомнил, как Лютик вступился за него перед старшаками дворовыми. Он сейчас смутно помнил, из-за чего был сыр-бор, но то, что Лютик его отбивал, помнил точно. Досталось ему тогда. Им обоим! Ромке ещё и дома по шапке пришло за потерянную сумку со сменкой и за драку вообще. В их доме рукоприкладство, любое, было табу. «Всё можно решить разговором!» — внушали родители. Ага, как же! Объясни Баиру из девятого дома что-то словами, если он наметил тебя жертвой издёвок! Но это был разовый эпизод. В остальном не было никаких кроваво-тревожных историй. Менялись конфетами и игрушками, позже одеждой, ещё позже опытом и скабрезными шутками и историями, чаще всего, конечно же, выдуманными.       — Ой, я так напился…       — А я вскрыл гараж…       — А я видел Томку голую в туалете…       Бред двенадцати-тринадцатилетних прыщавых ещё даже не петушков. Так, индюшата, едва оперившиеся, со сломанными чутка голосами и первым запахом взрослого, не нужного пока дезодоранта.       Ходили на горку зимой, строили крепости, мёрзли, орали взахлёб, ненавидели до сбитых костяшек, дружили до впервые пролитых стыдных слёз. Всё это обрывки, клочки дневников, рисунков, тетрадей. Грязные пластыри, ссадины, первые сложные разговоры, решения. Всё было так важно, так остро и всё так забыто. Рома едва мог отчётливо вспомнить имена пацанов из их компании. Вот Лютика вспомнил… Случайно. Тот пропал куда-то, когда они перешли в восьмой класс вроде. Им было тринадцать. Рома даже не помнил, узнавал ли он, почему и куда Тарас испарился. Наверное, что-то и спрашивал, наверное, кто-то ему отвечал. Рома не помнил. Остальные ребята остались на месте, и всё было как всегда. Детская память быстро рубцует. Экзамены в девятом классе. Потом напряжённые десятый-одиннадцатый. Снова экзамены. Выпуск. Дикая пьянка на Дворцовой — обещание дружить вечно! А дальше… Будто всё это прежнее стёрли одним мощным взмахом.       Он поступил быстро, легко, с первой попытки! И потекла невероятная, блестящая жизнь студента-гуманитария. Другие заботы, желания, люди. Всё поменялось мгновенно! Академическая среда его покорила. Ему нравилось и учиться, и профессора, и сокурсники, нравились огромные коридоры, залитые светом с дельты Невы, почти величественные аудитории и неописуемый запах — книги, краска, мастика — запах искусства и мастерства. Это было словно какое-то озаренье. Ослепление!       Сменилось всё в Роминой жизни — приоритеты, знакомые, темы для разговоров, списки литературы и цели. Даже его внешний вид претерпел ряд изменений — он стал носить небрежно костюм с рубахой навыпуск, намеренно не стирал тушь и графит с пальцев, чуть отпустил волосы, проколол уши, его манеры стали изящнее, голос тише. Он полюбил пить ликёр и иногда скурить вкусную-тонкую-ароматную сигариллу, даже когда было тепло, он кутался в огромный, широкий шарф. Он стал элитой, студенческой мраморной костью, апофеозом стиля, эрудиции и эскапизма. Высокая литература, скульптура, латынь, композиция, выезды группой на изучение барельефов… Это было блистательно, манко, почти искушённо — роскошно-высокомерно порой. Роман ощущал красоту жизни в те дни как никогда! Красоту каждого дня, везде и всегда. Мир был полон прекрасным и сложным. Неудивительно, что предшествующие простые дворовые школьные годы были истреблены в его сознании почти до нуля. Свобода, изящество, интеллект, красота повсеместно! Первые возвышенные грёзы любви. Первая тихая нежность. Первая поэтичная боль. Страсть. Томление. Расставанья. И всё это в вихре успеха, в дыму сладких, заумных бесед, в полном ощущении своего превосходства!       Он выпустился с красным дипломом. Сразу нашёл работу. Он любил то, что делал. Он хотел творить красоту. Помогать миру выглядеть лучше! Он и сейчас так считал, жил и делал согласно этим вот установкам. Может, чуть с меньшим энтузиазмом и слегка померкшим восторгом, но всё же.       И конечно, тогда появился волшебный Филипп! Сказочный демон. Шикарный! Богемный. Фил не был красавцем в общепринятом смысле, но он был очаровательно-томен, очень умён, харизматичен. Обаяшка. Душа всех компаний. Элегантный мерзавец! И вот этот Фил достался ему! Роме. Счастью не было ни конца ни предела. Рома влюбился до одури — впервые так сильно и страстно. И так взаимно!       Три года радости. Три года неги. Три года… оказывается, это всё, что было отпущено Роме в любви. Как банально. «Любовь живет три года». Точно. Именно так и случилось. Почти точь-в-точь, с разницей в месяц.       Страдал ли Роман? Переживал ли разлуку? Предательство? Да, страдал. Но он был эстетом. И скорее страдал и терзался именно эстетически, чем натурально. Месяц тоски, угнетения и бессонниц, песен Адель на повторах, рек вина, запустения. Роман сносил боль утраты любви классически поэтично. И, возможно, в том нашёл утешенье. Ведь это тоже было красиво — страдать о любви!       Так и крутились весь день в голове Ромы мысли: Филипп-институт-школа-Тарас-институт-работа-Филипп-снова Тарас.       А снег всё падал и падал, и падал, и падал…