Всё тайное становится явным

Следующие несколько дней пролетели в каком-то сладком, сумасшедшем тумане. Мы с Настей почти не расставались. Наши встречи уже не были похожи на свидания. Это были скорее сеансы планирования, стратегические совещания двух заговорщиков, затеявших самую сладкую, самую мясистую революцию в мире. Мы сидели в парке на пикниковом одеяле, и вместо пустых разговоров о погоде я зачитывал ей вслух составленное накануне меню. Она, развалившись на локте и жуя купленную мной же шоколадную пасту прямо из банки, одобрительно кивала или ворчливо капризничала. — Завтрак: овсянка на жирных сливках с бананом, орехами и медом. Плюс два бутерброда с маслом, — декламировал я с серьезностью. — Овсянку можно, — томно протянула она. — Но бутерброды с красной рыбой. И чтоб масла много. Я не хочу чувствовать хлеб. — Есть, — я делал пометку в телефоне, с наслаждением наблюдая, как она облизывает ложку. — Обед: наваристый борщ со свининой, на второе — паста карбонара. Двойная порция бекона. — И сметаны в борщ. Полстакана. И салат из помидоров с майонезом, — командовала она, уже полностью войдя в роль капризной принцессы, которой все должны служить. — Будет исполнено, — я ухмылялся, чувствуя, как меня от этих ее приказов заводит до дрожи. Она все больше раскрепощалась. Раньше она могла съесть яблоко и сказать, что наелась. Теперь она требовала добавки, томно указывая пальчиком на пирожное. Ее аппетит рос на глазах, и это было самым прекрасным зрелищем на свете. Я смотрел, как ее стройное тело понемногу начинает сдаваться под натиском калорий. После плотной еды ее живот уже не был идеально плоским — он становился чуть выпуклым, тугим, и она сама иногда невольно поглаживала его, чувствуя эту новую, приятную тяжесть внутри. Но этот сладкий мирок нашей тайны скоро должен был рухнуть. На горизонте замаячили родители. Ее родители. Звонок раздался, когда мы выбирали в кондитерской новый торт на вечер. Ее лицо сразу стало напряженным. — Алло, мам? Да, я помню... Нет, я не передумала. — Она отошла в сторону, а я с замиранием сердца наблюдал за ее спиной. По тому, как сжались ее плечи, было ясно, что разговор тяжелый. — Мама, мы уже все обсудили... Петербург... Да, с Пашей... Нет, он не асоциальный тип! Мое сердце упало. Вот и все. Началось. Я уже мысленно видел ее строгую, ухоженную мать, которая с первого взгляда возненавидела бы меня. Она положила трубку и вернулась ко мне с побелевшим лицом. — Они вызывают меня на ковер. Сегодня вечером. Говорят, что я сошла с ума. — Она посмотрела на меня, и в ее глазах читался настоящий страх. Я никогда не видел ее такой. — Мама сказала, что ты... что ты плохо на меня влияешь. Я почувствовал, как сжимаются кулаки. Я был готов на все, чтобы защитить ее, нашу общую тайну, наше будущее. — Что будем делать? — спросил я тихо. Она вдруг выпрямилась. В ее серо-голубых глазах, только что полных испуга, вспыхнул какой-то новый, стальной огонек. Та самая властность, которую я раньше замечал лишь в капризах по поводу еды, теперь проявилась в полную силу. — Буду драться, — коротко сказала она. — Это моя жизнь. Вечером того же дня я сидел у себя в комнате и изводился от беспокойства. Я не мог звонить, не мог отвлекать ее. Я только представлял себе картину: их просторная, дорогая квартира, ее мать — я сразу представил ее худой, подтянутой, с холодными глазами — и отец. И она одна против них. Прошел час. Два. Я уже готов был сойти с ума, когда наконец пришло сообщение. — Всё. Я победила. Но это была битва. Позвонишь? Я выдохнул воздух, которого, казалось, не вдыхал все это время, и набрал ее номер. — Насть? Ты в порядке? — В порядке, — ее голос звучал устало, но победно. — Это был ад. Мама сразу начала орать, как только я вошла. Называла тебя всякими словами... Говорила, что я гублю свою жизнь, свою внешность, что я должна поступать в Москве и выйти замуж за какого-нибудь Аристарха из МГИМО. Я поморщился. — А папа? — Папа молчал. Он всегда молчит. Но по нему было видно, что он на ее стороне. — Она сделала паузу, и я услышал, как она что-то жуёт. — А потом... потом я просто сдалась. У меня похолодело внутри. — Сдалась? — Нет, не в том смысле. Я сдалась... по-другому. Я села на диван, обняла подушку и сказала: "Хорошо. Я остаюсь в Москве. Поступаю, куда вы скажете. Выхожу за вашего Аристарха". И замолчала. Я не понимал. — И...? — И просидела так минут двадцать. Молча. Просто глядя в окно. Мама сначала продолжала орать, потом умолкла. Они оба смотрели на меня. А я сидела и думала о том, как мы с тобой едим тот торт с вишней... И мне стало так грустно, так одиноко... И я просто заплакала. Не истерично, а тихо. Просто слезы потекли сами по себе. Она замолчала, затягиваясь. — И знаешь, что произошло? Мама испугалась. Она увидела не строптивую дочь, а несчастного, подавленного ребенка. Она подошла ко мне, обняла и спросила, что со мной. А я сказала... — Настя снова сделала паузу, и в ее голосе послышалась легкая ухмылка. — Я сказала, что после выпускного у меня началась жуткая депрессия. Что я не могу спать, не могу есть... Я фыркнул. Гениально. — И она поверила? — Она же видит, что я «похудела и осунулась», — Настя пародировала чей-то голос. — А я сказала, что только с тобой мне спокойно, что ты меня поддерживаешь, и что в Питере я смогу прийти в себя. Что в Москве я просто сойду с ума. Это был гениальный ход, Паш. Они сдались. Дали добро. С условием, что я буду звонить каждый день. Я сидел в тишине, не в силах вымолвить ни слова. Эта хрупкая с виду девчонка только что переиграла двух взрослых, матерых людей. Она сражалась за нас. За наше общее будущее. За нашу сумасшедшую мечту. — Ты... ты гениальна, — наконец выдохнул я. — Я знаю, — ответила она, и в ее голосе снова зазвучали знакомые капризные нотки. — А теперь, мой кормилец, я в стрессе и хочу компенсацию. Завтра утром встречаемся у меня. Я хочу свежих круассанов с шоколадом. И капучино. С двойными сливками. — Слушаюсь, — безропотно ответил я, чувствуя, как по телу разливается теплое, обожающее повиновение. — И еще... — ее голос стал тише, интимнее. — Мне нравится, когда ты смотришь на меня, когда я ем. Смотри на меня завтра. Хорошо? — Хорошо, — прошептал я. — Я буду смотреть всегда. Мы положили трубки. Я откинулся на спину и закрыл глаза, представляя ее. Не ту, что плакала на диване. А ту, что командует мной с томной улыбкой. Мою капризную, властную, будущую пышную богиню. Она была сильной. Она была моей. И ничто не могло нас остановить.