Всё тайное становится явным

День отъезда был похож на кадр из какого-то сумасшедшего, сладкого сна. Я стоял на перроне, кусая губы от нервного возбуждения, а в кармане лежали два билета до Петербурга. Два билета в нашу новую жизнь. Нашу общую, странную, прекрасную жизнь. Воздух был пропитан запахом холода и чего-то безвозвратного. Мимо сновали люди с чемоданами, обнимались, целовались. А я ждал ее. И боялся, что она не придет. Что ее родители в последний момент передумают, запрут ее дома, и мне придется ехать одному, сжимая в кармане этот второй, ненужный билет. И вот я увидел ее. Она шла по перрону, и сердце мое сначала замерло, а потом заколотилось с бешеной силой. Она была не одна. Рядом, холодная и прямая, как штык, шагала ее мать. Та самая. Я инстинктивно выпрямился, пытаясь казаться взрослее, солиднее. Бесполезно, конечно. Настя подошла ко мне. Она выглядела уставшей, но в ее глазах горела та самая стальная решимость, что была во время разговора с родителями. — Мама, это Паша. Паша, моя мама, Ирина Викторовна, — представила она нас, и ее голос был удивительно спокоен. Ирина Викторовна окинула меня взглядом, который, казалось, замораживал все на своем пути. Холодный, оценивающий, без капли тепла. Она не протянула руку. — Надеюсь, поездка будет спокойной, — произнесла она ледяным тоном. — Настя, не забывай звонить. Каждый день. — Я не забуду, мам, — Настя кивнула и неожиданно обняла ее. Обняла быстро, неловко, и та ответила на объятие с такой же холодной, отстраненной вежливостью. Пора было занимать места. Ирина Викторовна бросила на меня последний уничтожающий взгляд, полный немых угроз и предупреждений, развернулась и ушла, не оглянувшись. Мы с Настей остались одни в облаке пара на морозном воздухе. — Поехали? — выдохнул я, забирая у нее рюкзак. Он был на удивление тяжелым. — Поехали, — она улыбнулась устало, и мы побрели к нашему вагону. Купе было пустым, кроме нас. Слава богу. Мы молча разобрали вещи, я забросил наш багаж на верхние полки. Поезд тронулся, и за окном поплыли унылые спальные районы, уступая место заснеженным полям. Дверь купе была закрыта. Мы были одни. Совершенно одни. Впервые. Настя сидела у окна, поджав под себя ноги, и смотрела на убегающие назад столбы фонарей. Ее профиль был грустным. Я понимал, что ей тяжело. Что бы там ни было, она оставила позади всю свою прежнюю жизнь. — Хочешь чаю? — предложил я первое, что пришло в голову. — Или... я купил кое-что. Я полез в свой рюкзак и вытащил оттуда заветную бумажный пакет. Оттуда пахло маслом, сахаром и счастьем. Я выложил на откидной столик два огромных слоеных круассана с шоколадом, эклеры и два стаканчика капучино со взбитыми сливками, которые я заказал в кофейне по дороге до вокзала. Настя обернулась. Ее глаза загорелись. Грусть как рукой сняло. — Ты с ума сошел, — прошептала она с благоговением, глядя на это пиршество. — Это же тонна калорий. — Именно то, что доктор прописал, — ухмыльнулся я, втыкая пластиковую трубочку в ее стаканчик. — Твои указания, мадам. Она взяла круассан. Он был почти с ее лицо размером. Она откусила кусок, и хрустящие слоеные крошки посыпались ей на грудь. Она застонала от удовольствия, закрыв глаза. — Боже, это так вкусно... Я замер, завороженный. Это был первый акт нашего ритуала. Первое официальное кормление. Я смотрел, как она жует, как ее пухлые губы блестят от масла, как она облизывает пальцы, на которые растекся шоколад. Ее язык был розовым и проворным. Я чувствовал, как нарастает возбуждение, такое острое, что аж подташнивало. — А теперь смотри на меня, — капризно приказала она, глядя на меня поверх круассана. — Ты же обещал. Я и не отводил взгляда. Я пил ее глазами, я готов был проглотить ее целиком. Она кокетливо, медленно откусывала еще кусок, жмурясь от наслаждения, как котенок. Потом протянула круассан мне. — А теперь ты откуси. Но маленький кусочек. Это мое. Я послушно наклонился и откусил. Сладкая, жирная крошка застряла у меня в горле. Я никогда не понимал, как можно получать такой кайф от еды. Но глядя на нее, я понимал. Для меня кайф был в том, чтобы наблюдать. Мы доели круассаны. Точнее, она доела. Потом Настя принялась за эклеры. Крем был ванильным и очень сладким. Он остался у нее на губах. Не думая, я протянул палец и стер его. Кожа ее губ была невероятно мягкой. Она замерла, глядя на меня широко раскрытыми глазами. А потом медленно, не отрывая взгляда, облизала мой палец своим языком, слизывая крем. От этого прикосновения по моей спине пробежали мурашки. В купе стало душно. Я видел, как вздымается ее грудь под тонкой кофточкой. Я хотел ее. Не как худенькую одноклассницу. А как ту, кем она становилась — капризную, чувственную, мою. — Еще, — прошептала она, и ее голос звучал хрипло. — Корми меня еще. Я взял эклер и поднес ко ее рту. Она откусила, и крем выступил с другой стороны, капнув ей на подбородок. Я наклонился и слизал его. Ее кожа пахла ванилью и ей. Она издала тихий, похожий на стон звук и откинула голову на спинку сиденья. Я не сдерживался больше. Я притянул ее к себе и прижал свои губы к ее губам, сладким от шоколада и крема. Поцелуй был жадным, влажным, сладким. Я чувствовал вкус ее, вкус эклера. Мои руки скользнули под ее кофту, нащупали теплую, гладкую кожу на спине. Она была такой тонкой. Пока что. Она ответила на поцелуй с такой же яростью, впиваясь пальцами мне в волосы. Потом отстранилась, тяжело дыша. Ее глаза были темными, почти черными от желания. — Ты мой, — прошептала она, и в ее голосе снова зазвучали властные нотки. — Мой кормилец. И ты сделаешь меня большой. Очень большой. — Да, — простонал я, целуя ее шею, ее ключицы, чувствуя под губами хрупкие косточки, которые скоро скроются под слоем мягкой, бархатистой плоти. — Я сделаю. Я буду кормить тебя каждый день. Ты станешь такой большой, такой мягкой... Она сама повела мою руку и прижала ее к своему животу. — Чувствуешь? Он уже полный. Тяжелый. Но это только начало. Я чувствовал. Под тонкой тканью ее джинсов я чувствовал легкую, упругую выпуклость, набитую круассанами и эклерами. Ее плоский животик сдавался. Он становился моим первым достижением, моим трофеем. Мы целовались еще долго, пока поезд мчал нас в темноте. Потом она уснула, положив голову мне на колени. Я сидел и гладил ее волосы, смотрел на ее спящее, умиротворенное лицо и на тот самый живот, что теперь мягко вздымался при дыхании. Он уже был другим. Не таким, как у всех. Нашим. За окном мелькали огни незнакомых городов. Мы ехали в никуда. И в самое лучшее место на свете. Я чувствовал, как под моей ладонью пульсирует ее жизнь, ее будущее, наше будущее. И это будущее было тяжелым, сладким и очень, очень объемным.