Чёрное сердце

Когда-то у него было имя, лицо из плоти, сердце, которое билось — то быстрее от страха, то медленнее от вина. Он был торговцем. Не самым честным, но выбирать не приходилось. Возил товары из Коррола в Чейдинхол и обратно, срезая путь через Великий Лес. Там среди безмолвной тиши к ниму вышли трое. Он помнит отблеск стали, хриплый смех, холод, вошедший под ребра, и тепло, хлынувшее наружу. Потом — тяжесть. Его волокли, бросили в овраг, где пахло гниющими листьями и влажной землёй. Затем — тишина. Тишина длилась долго. Годы? Десятилетия? Время для мёртвых — понятие растяжимое. Он не спал и не бодрствовал. Он был и не был. Он лишь отголосок памяти, эхо несправедливости и тихое горе в обглоданных ветром и временем костях. А потом пришла Она. Небольшая, упрямая тень, спустившаяся в овраг. Он увидел её глаза — огромные, серые, как пасмурное небо, полные не детского любопытства, а чего-то острого и настороженного. Она не испугалась. Не закричала. Она подошла, присела рядом на корточки, разглядывая будто занятную зверушку, а потом осторожно ткнула пальцем в его череп. «Ты здесь один? — спросила она. — Они бросили тебя? Меня тоже бросили». И тут в его немых костях что-то дрогнуло. Не память, не душа — её давно не было. Дрогнула та пустота, что когда-то была жизнью. В неё хлынуло что-то давно забытое. Частица живого одиночества. «Меня зовут Ирен. Хочешь быть моим другом?» Он не ответил. Кости не говорят. Но он хотел. Не хотел он лишь снова стать тишиной. Она долго тащила его через корни и камни, пыхтела, ругалась странными, недетскими словами, но не бросала, пока они не достигли скрытого во тьме убежища, где пахло сыростью, железом и смертью. «Зачем ты притащила это сюда?» «Оставь её. Пусть видит, что есть смерть. Это полезный урок». Она поселила его в своей маленькой, тесной комнате, просто посадив в углу. И дала ему новое имя — Гектор. Она доверяла ему все свои страхи. Не детские боязни темноты или вымышленных чудовищ. А настоящие ужасы, что испугают любого взрослого. «Сегодня училась стрелять из лука. Смотри», — она протянула к нему свои детские ладошки, с недетской тонкой раной. — «Тетива сорвалась. Это было сложно, я так и не смогла попасть. Очива сказала, что руки, которые не слушаются, только мешают», — она села рядом, прильнув живым теплом к холодной смерти, и совсем шёпотом добавила: «Говорит, что отрежет мне пальцы, если не буду стараться. Она ведь шутит, да?» «Конечно, шутит, милая. Никто тебя не обидит», — хотел бы сказать он. Но не мог. И не был уверен в этих словах. «Винсент сегодня так долго смотрел на меня. Сказал, у меня красивая шея. Я боюсь его. Если он укусит меня, я ведь тоже стану вампиром. И никогда не вырасту. Ты же не допустишь этого?» «Спи спокойно, малышка. Злой вампир не достанет тебя пока я тут», — слышала она. Хоть он и молчал. Он день за днём видел, как в ней боролись два начала. Дикая, цепкая воля к жизни, которая заставляла её впитывать все уроки с жадностью голодного щенка. И хрупкая искра чего-то иного — тоска по свету, по красоте, по нормальности. Та искра, что приносила в это царство тьмы лесные цветы и украшала его пустые глазницы. Та искра, что вдохнула в него жизнь. Та искра, от которой будто сжималось давно сгнившее сердце в страхе, что этот жестокий мир её затопчет и погасит. Он никому не выдаст её сдавленный, беззвучный плач по ночам, когда слишком многое не получалось. Он спрячет её вскрики от кошмаров, от которых ей было не убежать. Он утешит её дрожь от чужого крика, что порой раздавался за стенами и становился частью её сна. Он её немой защитник. Пусть он не мог говорить, не мог обнять. Но он мог хранить. Хранить её искру. Хранить запахи цветов в своих глазницах. Хранить её секреты.