Сладость боли

Боль.

Каждая клетка тела кричала от боли, в висках гудело. Боль была такая, что, казалось, вот-вот и умрёшь. Итачи тоже было так больно? «Должно быть, да», — пронеслось в мыслях. Иначе зачем бы он оставил после себя те обезболивающие? Саске тяжело оперся локтями о перила крыши и уронил голову на руки, потерянно глядя на далекий асфальт внизу. …Неужели я так же безнадёжно болен, как Итачи? — Саске, будешь? Карин, только что открывшая свой бенто, отвесила смачный подзатыльник пускающему слюни Суйгецу и, застенчиво придвинувшись ближе, пробормотала: – У меня тут есть еще одна порция, можешь взять! Саске не ответил. Он даже не шелохнулся, будто перестал воспринимать окружающий мир, окончательно утонув в вязком болоте собственных мыслей. Заметив неловкость Карин, Суйгецу хмыкнул и ехидно бросил: – Эй, забей на него. У нашего юного господина просто переходный возраст. — Суйгецу! – Карин тут же ощетинилась. – Ты думаешь, все такие же придурки, как ты?! — Саске, что с тобой? – Джуго, как всегда спокойный и рассудительный, миновав шумящую парочку, подошёл ближе. Он заметил, что Саске даже не пытается стереть капли пота, выступившие от летнего зноя, – они просто лениво стекали по его лицу. Саске замер, уткнувшись лицом в скрещенные руки, и смотрел вниз пустым, остекленевшим взглядом. Любому было ясно: что-то не так. — Тебе плохо? – с тревогой спросил Джуго. – Может, перегрелся на солнце? — Перегрелся? – Суйгецу, перестав задирать Карин, расхохотался. – Саске же в медики метит! Было бы верхом лузерства схватить тепловой удар. — Саске не просто «метит в медики», он станет звездой медицины! Понял, идиот? – Карин поправила очки и снова больно ущипнула его. — Да-да, конечно… – Суйгецу недовольно скривился. – Наш гений может хоть неделю прогуливать, хоть полгода в упор не видеть учебники, всё равно поступит в лучший медвуз страны. Он вдруг что-то вспомнил и добавил: – Кстати, Саске, библиотекарша просила передать: когда ты уже книги вернешь? Срок-то поджимает. Ответом им была всё та же глухая тишина. Учиха казался чужаком на фоне этого беззаботного веселья; он чувствовал, как собственное сердце, тяжелое, словно свинцовая гиря, медленно идет ко дну в бездонном океане, имя которому — Утрата. Прошло несколько долгих мгновений. Суйгецу и остальные недоуменно переглянулись. Джуго понимающе кивнул: — Саске, если тебе хреново, может, вернешься в общагу? Давай книги, мы сами занесем. Тебе взять что-нибудь почитать? — …Не нужно, – неожиданно подал голос Саске. Он оторвал голову от рук, но упавшая на глаза челка всё так же скрывала выражение его лица. Карин, стоявшая чуть сбоку, краем глаза ловила каждое его движение. Чтобы разрядить обстановку, она нарочито громко кашлянула: — Джуго, у тебя глаза вообще есть? Конечно, ему нужны книги по медицине! Что за тупые вопросы? — Я же сказал,что не нужно! Этот внезапный рык оборвал их пустую болтовню на полуслове. Карин замерла, так и не опустив руку, которой собиралась в очередной раз проучить Суйгецу. Опешив, она хотела было подойти и спросить, в чем дело, но Саске уже взял себя в руки. — Больше… ничего этого не нужно, — тихо и бесцветно повторил он. Развернувшись, он направился к выходу с крыши. Карин и Суйгецу смотрели ему в спину с нескрываемым изумлением. — Саске… да что с тобой, черт возьми, творится? Ты сам не свой с тех пор, как вернулся из этого отпуска. Его пальцы легли на дверную ручку. Саске снова провалился в молчание, а мгновение спустя просто исчез за дверью.

***

Брата больше нет. Какой теперь смысл в этой чертовой медицине? В памяти тут же всплыл образ Итачи – его вечное, мягкое терпение, с которым он выслушивал бесконечную болтовню младшего брата. Саске тогда еще даже начальную школу не окончил, но уже разложил на кровати целую гору университетских буклетов. — Брат, смотри… как думаешь, какой из этих вузов самый крутой? Итачи, которому тогда было всего пятнадцать, улыбнулся совсем не по-детски, явно забавляясь: — Что, Саске, уже в университет собрался? — Рано или поздно всё равно пойду!– десятилетний Саске, нахмурившись, со всей серьезностью принялся расправлять листовки перед братом. – Я проверил: это лучшие медицинские факультеты, но я не совсем понимаю детали… Как думаешь, какой лучше? — А я думал, ты шутишь. — Я серьезно! – Саске мгновенно вскинулся, как нахохлившийся воробей. – Я же сказал, что вылечу тебя! — Тебе сейчас десять, – Итачи с трудом сдержал смех, глядя на его покрасневшие щёки. – Начальную школу оканчивают в двенадцать. — Но ты-то поступил в тринадцать! Это несправедливо! – Саске поджал губы и уныло опустил голову. – Если бы я тоже мог… — Тебе это не нужно, Саске. Итачи погладил его по голове, заставляя поднять взгляд, и задумчиво добавил: — Когда слишком цепляешься за что-то, в итоге теряешь ещё больше… Ладно, давай посмотрим. Скажи сначала: куда ты сам больше всего хочешь? — А… я? – Саске словно очнулся, наткнувшись на теплую улыбку брата. Он густо покраснел и поспешно уткнулся в бумаги, наугад ткнув в первую попавшуюся страницу, лишь бы поскорее ответить: – Вот в этот хочу! — Хм, этот… Он же чертовски далеко от дома. Придется жить в общежитии, – мимоходом заметил Итачи. Саске тут же подбросило, как на пружине: — В общежитии?! Но тогда я не смогу возвращаться домой и видеться с братом! Нет, этот не подходит. Все те, что находятся далеко – не подходят! Он уже и не помнил, на каком университете в итоге остановился. В памяти осталось только лицо Итачи – тот всё время улыбался, глядя на него, и было неясно: то ли над его детской наивностью, то ли над несбыточными мечтами. Он всегда был таким: ничего не говорил вслух, всё держал в себе, лишь стоял рядом и мягко улыбался, словно одобряя. И только видя эту улыбку, Саске наконец успокаивался. Разве такой человек мог по своей воле бросить всех? Улыбка Итачи, его голос, его слова… Внезапно Саске пронзил ледяной ужас. Он осознал, что воспоминания постепенно тускнеют, что всё, связанное с братом, рано или поздно будет размыто и унесено стремительным потоком времени. Наступит день, когда он привыкнет к отсутствию Итачи; когда невыносимая, раздирающая душу боль затянется и превратится в обычный шрам; когда он забудет, что именно говорил ему брат, не сможет воскресить в памяти черты его лица, мимику или звучание голоса. И вот тогда-то он потеряет его по-настоящему – своего единственного, самого близкого человека. Наплевав на то, что идет урок, Саске судорожно выхватил телефон и открыл галерею. Снимков у него было немного, но там действительно была их общая фотография – та самая, которую Итачи сам предложил сделать в прошлом месяце. Саске пришел навестить его сразу после того, как закончились процедуры у семейного врача. Когда он толкнул дверь, Итачи, прислонившись к изголовью кровати, отрешенно смотрел в пустоту. Он отреагировал лишь тогда, когда Саске подошел совсем близко, медленно переведя на него взгляд своих темных глаз. — Саске, давай сфотографируемся. — Фото?.. – Саске отложил книги, которые принес почитать, в недоумении и легком смущении. – Зачем? Это же девчачьи забавы, селфи всякие. — Тебе не хочется иметь общее фото с братом? — Я не это имел в виду! – Подросток, из кожи вон лезший, чтобы казаться крутым, стиснул зубы и, взяв телефон, забрался на кровать. – Сиди смирно, я сам. Саске прилег рядом и поднял телефон, настраивая камеру. — Нужно переключить на фронтальную… Где она тут? Пока он возился с настройками, брат мягко придвинулся ближе и, склонив голову, с ленивым любопытством уставился в экран. Саске замер, боясь пошевелиться; боковым зрением он видел даже ресницы брата. Итачи придвинулся еще чуть-чуть, заставляя Саске нервничать еще сильнее, пока не ткнул пальцем в дисплей: — Кажется, вот это? — А, что? Да, точно! Он тут же нажал. Камера переключилась, и он поднял телефон выше, наводя его на них двоих. В отражении экрана он увидел, как Итачи доверительно положил голову ему на плечо. От этой близости Саске вдруг глупо, по-детски заулыбался. — Ты чего смеешься? – Итачи тоже не выдержал и улыбнулся. Саске попытался сдержать радость, но уголки губ всё равно ползли вверх. — Знаешь, нам и правда стоит почаще фоткаться, – довольно пробормотал он.– В следующем месяце сделаем еще одну. И так каждый месяц. Итачи в ответ лишь поддел его: — Не думал, что ты у нас такой непостоянный… — Я вовсе не такой! Только вот никакого «следующего месяца» не случилось. Остался лишь этот единственный кадр. Раньше Саске видел в нем только их близость, но теперь, глядя на экран, он замечал душераздирающую правду: Итачи, обессиленный, едва держался, опираясь на него; его взгляд был устремлен в объектив, а на бледном, изможденном лице застыла вымученная улыбка. А рядом – сияющий Саске, прижавшийся щекой к макушке брата. Он ведь знал… Знал, что умирает. А я ничего не заметил… Саске во все глаза смотрел на брата в телефоне, и на мгновение ему показалось, будто их взгляды встретились. Самобичевание, страх и невыносимая боль захлестнули его с новой силой. Он боялся даже представить, как сильно Итачи был в нем разочарован. Как, должно быть, злился на его пустые обещания. Может быть… может, в свои последние минуты он ждал, что Саске придет и спасет его? А Саске нарушал клятву за клятвой: не заметил, как брат угасает, не оказался рядом в нужный момент, даже о его смерти узнал от чужих людей. Саске чувствовал, будто чья-то невидимая рука сжала его горло – кричи не кричи, никто не услышит. Брат наверняка возненавидел его за это предательство. За то, что Саске был здоров и свободен, за то, что подарил надежду и палец о палец не ударил, когда она была так нужна. Саске впал в отчаяние: чем он вообще лучше тех лицемерных незнакомцев, способных только на пустые соболезнования?

***

Саске и сам не заметил, как оказался сторонним наблюдателем. Он стоял в паре шагов и смотрел на двоих детей. Мальчишке было лет пять; короткие черные волосы, а в глазах – такое упрямство и фанатичная решимость, что в этом хрупком тельце они казались почти нелепыми. Саске услышал, как ребенок кричит тому, кто идет впереди: — Брат, я обязательно тебя вылечу! Это было его самое первое обещание. Саске отчетливо помнил: десятилетний Итачи тогда лишь досадливо отмахнулся и велел не отставать. Маленький Саске, уязвленный тем, что его слова не приняли всерьез, надулся и бросился вдогонку, пытаясь поймать брата за руку: — Брат, не смейся надо мной! Я буду учиться лучше всех, я клянусь, у меня получится! Шестнадцатилетний Саске смотрел на это призрачное воспоминание, и внутри у него всё сжалось от невыносимой горечи. Он зажмурился, пытаясь подавить нахлынувшие чувства, а когда снова открыл глаза – картинка сменилась. Теперь он смотрел на мир глазами того пятилетнего ребенка. Не успел он осознать, что происходит, как десятилетний Итачи выпустил его ладонь и замер, стоя к нему спиной. — Брат?.. – осторожно позвал Саске. В его памяти этого момента не было. — Но ты ведь не справился. – В глазах пятилетнего мальчика фигура Итачи казалась монументальной, на него приходилось смотреть снизу вверх, задрав голову. — Что? – Саске оторопел. Даже со всем своим опытом шестнадцатилетнего подростка он спасовал перед этим мертвенным, тяжелым тоном десятилетнего ребенка. — Я говорю, – Итачи медленно обернулся к нему. На его детском лице застыла маска ледяного, пугающего безразличия. Черные зрачки впились в Саске, выжигая в нем всё живое, в этом взгляде не было и тени привычной нежности. – Всё, что ты мне обещал… Ты не выполнил ни одного. Итачи бесстрастно зачитывал список его прегрешений. Сердце Саске, запертое в его собственном пятилетнем теле, изнывало от муки. Он отчаянно хотел отвести взгляд, не желая больше встречаться с этим жестоким взором брата, но тело не слушалось – оно словно оцепенело под действием злого заклятия. Обливаясь холодным потом, он был вынужден слушать дальше: — Саске, кто обещал, что спасет меня? Я… Беззвучно отозвалось внутри. Это был он. Он не раз и не два обещал, что вылечит брата, что спасет его. — Кто обещал, что всегда будет рядом? Я… Но его не было рядом. Он не видел мучений брата, не слышал его безмолвного крика, не знал о его боли. — Кто клялся, что сделает ради меня всё что угодно? – Итачи горько, издевательски усмехнулся. – Всё что угодно? Тогда… готов ли ты умереть за меня? Саске попятился, захлебываясь в собственной никчемности. Он вскинул голову, жалко пытаясь что-то объяснить, но понимал, что оправданий нет. С его губ срывался лишь бессвязный, пустой лепет: — Я не… я… — Ты разочаровал меня, Саске. Итачи оборвал его на полуслове. Этот холодный, смотрящий свысока взгляд полосовал Саске по живому, словно нож мясника, добивая его истерзанное виной сердце. Саске накрыла волна первобытного ужаса, особенно когда он увидел, что Итачи собирается уйти в сгущающуюся впереди тьму. В какой-то миг оцепенение спало, и Саске, осознав себя уже в своем шестнадцатилетнем теле, бросился вперед. Он мертвой хваткой вцепился в плечо десятилетнего брата и рухнул перед ним на колени, содрогаясь в рыданиях. — Брат, прости меня… прости! Я виноват, я во всем виноват, только не уходи! Не умирай. Не бросай меня одного. Пусть ты будешь презирать меня, ненавидеть, пусть мы станем чужими… плевать. Лишь бы ты был здесь. Лишь бы я мог видеть тебя – пусть издалека, пусть не касаясь, но просто знать, что ты жив. — …Саске, подними голову. Спустя вечность над ним раздался голос Итачи – такой же мягкий и нежный, как прежде. Саске, словно в трансе, послушно поднял взгляд. Над ним стоял Итачи, и на его лицо вернулась та самая прежняя, мягкая улыбка. Он смотрел на младшего брата сверху вниз, и его глаза светились нежностью и сочувствием. — Посмотри на меня. — Брат… – Саске замер, не зная, что делать, но маленький Итачи сам обнял его. Он обхватил его за шею, прижался совсем близко и прошептал на ухо: — Я люблю тебя, Саске. — И я тебя, брат… — Саске помедлил секунду и крепко прижал его к себе, жадно впитывая это мимолетное тепло, почти захлебываясь в нем. Итачи нежно погладил его по волосам, но тут же, тем же детским голоском, легко вынес приговор: — Но сдохнуть должен был ты. Саске резко проснулся. Он лежал в своей постели, насквозь промокший от пота. За окном догорал закат, заливая комнату густым, тревожным багрянцем. Он и сам не заметил, как провалился в сон, и теперь в голове набатом стучал полный ненависти шепот брата. Саске прижал ладонь к груди – сердце колотилось так бешено, что это причиняло почти физическую боль. Он сидел неподвижно, не в силах вырваться из липких объятий кошмара. Перед глазами стояло лицо десятилетнего Итачи – тот смотрел на него с таким презрением, с такой невыносимой обидой, прежде чем нанести решающий удар в самое сердце. Да, это правда. Умереть должен был я. В глубине души Саске всегда верил: это он украл здоровье брата. Ведь до его появления на свет с Итачи всё было в порядке. У него было счастливое детство, родители, которые души в нем не чаяли, и, главное, – он был здоров. Всё изменилось, когда Итачи исполнилось пять. Мама рассказывала, что однажды у него ни с того ни с сего поднялась температура. Жар то спадал, то возвращался; семейный врач настоял на обследовании, и вердикт был беспощаден: врожденный порок внутренних органов. Состояние будет только ухудшаться. Врачи давали понять, что даже поддерживать его жизнь – задача почти невыполнимая, а о выздоровлении не могло быть и речи. Отец, который только начал праздновать рождение гения и строить планы на его блестящее будущее, внезапно узнал, что его «золотой мальчик» вряд ли доживет до совершеннолетия, не говоря уже о том, чтобы унаследовать семейное дело. Дом погрузился в траур. Только сам Итачи держался на удивление спокойно. Чтобы не расстраивать родителей, он безропотно пил горькие лекарства, проходил мучительные процедуры и послушно оставался дома, когда ему запрещали выходить. Казалось, в его мире ничего не изменилось. А Саске тогда еще даже не родился – он был пятимесячным плодом в утробе матери, но уже тогда впитывал в себя её бездонную печаль. После его рождения Итачи стало совсем плохо. За два года болезнь обострилась настолько, что он несколько раз оказывался на грани жизни и смерти. В такие моменты в доме воцарялся хаос. Микото, прижимая к себе младшего сына, часами стояла у дверей спальни. В узкие щели она видела, как её первенец бьется в предсмертной агонии. А маленький Саске, еще совсем младенец, бессознательно тянул крошечные ручки вверх, пытаясь поймать слезы, катившиеся по щекам матери. Но даже тогда Итачи тянулся к нему. Мама как-то вспоминала с грустной улыбкой: «Ты и сам не помнишь, Саске, но твоим первым словом было „брат“. Мы с отцом даже приревновали. Итачи был так счастлив… Он сам попросил нас разрешить ему присматривать за тобой, когда мы заняты». Саске легко мог представить эту картину: вот он, едва научившийся ползать, из последних сил переставляет руки и ноги, стремясь в раскрытые объятия брата. И, достигнув цели, вцепляется в его одежду мертвой хваткой, ни за что не желая отпускать. Или как Итачи, затаив дыхание, с восторгом смотрел на младшего брата на руках у матери. Микото, заметив это, специально наклонялась пониже, позволяя ему подержать младенца, но маленький Итачи, немного подумав, качал головой. Он прятал за спину свои худые руки, сплошь исколотые иглами капельниц, и с вежливой грустью произносил: «Нет, я могу его уронить». Саске сидел на краю кровати, совершенно раздавленный. Смерть брата вытянула из этого дома всю жизнь, оставив лишь промозглый холод. Он боялся заходить в соседнюю комнату, боялся смотреть на то место, где упал Итачи. Всё там напоминало о его никчемности. Он был плохим братом. Ужасным братом. И уж точно никудышным… любовником. Всю жизнь, с самого детства, он был перед ним в неоплатном долгу. — Брат! Пойдем играть в снежки! Четырехлетний Саске, который ни на шаг не отходил от брата, тряс его за руку, капризничая: — Пойдем на улицу, снеговика лепить! — Саске… – Итачи виновато улыбался, не зная, как объяснить. – Там слишком холодно. Давай сегодня побудем дома? Я расскажу тебе сказку… — Не хочу! – буркнул Саске. – Ты и вчера так говорил, и позавчера! Мне надоело! Брат, ну пойдем на улицу, мы слепим самого огромного снеговика! И покажем папе с мамой! Брат долго не отвечал, и Саске поднял голову. Он до сих пор отчетливо помнил выражение его лица в тот момент: это было запредельное отчаяние, горечь и глухая, тайная ярость. Итачи мелко дрожал, впиваясь ногтями в ладони. Да, его брату тогда было всего девять – он тоже был ребенком, но был вынужден день за днем гнить в четырех стенах, не имея возможности сделать и шага. Жаль, что тогда Саске не понимал его боли; услышав заветное «ладно», он просто прыгал от счастья. На улице кружились снежинки, укрывая землю безупречно белым ковром. Саске, забыв про все наставления брата, даже не поправил шарф и первым выскочил в сугроб, оставляя за собой цепочку следов. — Брат, догоняй! Итачи замялся, но, испугавшись, что младший убежит слишком далеко, поспешил следом: — Саске, не беги так быстро, там скользко! Догнав его, он увидел, как брат сияет от радости. Саске схватил его за руку: — Видишь? Ничего же не случилось! Итачи вдруг осознал, что они уже далеко отошли от дома. С неба падали хлопья снега, а каждое дыхание превращалось в облачко пара. Его вдруг пробрало это осознание, и в груди шевельнулась чистая, детская радость. Впервые он улыбнулся так легко и открыто: — Ну и во что будем играть? — Снеговика! — Саске, видя, что брат весел, обрадовался еще сильнее. Он тут же присел на корточки, загребая снег руками. – Какого лепить будем? — Давай Санта-Клауса, – предложил Итачи. – Саске, неси шапку. Они проторчали во дворе целую вечность, и только когда солнце скрылось за горизонтом, закончили своего идеального снеговика. Саске прыгал вокруг него от восторга; это был единственный раз, когда он видел брата таким живым и веселым. Они еще долго не могли унять возбуждение, прежде чем успели проскользнуть в дом и подняться к себе до возвращения родителей. Конечно, мама их раскусила и устроила разнос, но Итачи спрятал младшего за спину, сказав, что это была его затея. Саске, сияя от гордости, вцепился в одежду брата и улыбался матери. Микото только вздохнула и ворчливо бросила: — Больше не смей так надолго уводить брата на улицу, ясно? — Ясно! — ответил Саске, заговорщицки подмигнув Итачи. Он уже вовсю мечтал о том, как они снова будут играть вместе. Даже перед сном его не покидало чувство абсолютного счастья. Раз они смогли погулять сегодня, значит, впереди их ждет еще куча мест. Когда придет весна, они поедут на пикник, будут гулять по траве – Итачи наверняка никогда такого не видел. Но маленький Саске и представить не мог, что в ту же ночь у Итачи поднимется страшный жар. Брат заходился в непрекращающемся кашле; перепуганные Микото и Фугаку тут же вызвали врача. Саске проснулся от шума в коридоре, протер глаза и вылез из кровати. Это была комната брата – почему там столько народу? Он подошел ближе. Суетящиеся взрослые не замечали его. Саске хотел юркнуть к брату под одеяло – когда ему не спалось, Итачи всегда читал ему сказки, – но, толкнув дверь, он замер на пороге от ужаса. — Что вы делаете?! Не смейте трогать братика! – придя в себя, Саске с криком бросился вперед, перепугав медсестру, которая уже заносила шприц. Он накрыл Итачи своим маленьким тельцем, но тот даже не шевельнулся. От этого Саске стало еще страшнее. – Братик, проснись! Фугаку и Микото вбежали в комнату и попытались оттащить его. — Папа, они плохие! Они хотят сделать братику больно! – Саске отчаянно вырывался из хватки отца. Фугаку, и без того взвинченный, окончательно потерял терпение: — Прекрати немедленно! Это врачи, не мешай им! — Врачи?.. – Микото, увидев полное непонимание на лице сына, присела рядом и тихо сказала: – Саске, твой брат заболел. Ему нужна помощь. — Но почему он заболел? – Саске запутался еще сильнее. – Днем, когда мы играли, с ним всё было хорошо! Микото впервые не нашлась что ответить, лишь горько и беспомощно улыбнулась. Зато Фугаку эта детская наивность только разозлила. Его голос прозвучал как удар хлыста: — Впредь не смей вытаскивать Итачи на улицу. Он снова слег только потому, что ты потащил его на снег. Пора бы уже стать хоть немного сообразительнее, не находишь? Я… Значит, это всё из-за меня… Саске застыл, не в силах осознать услышанное. Голоса родителей доносились до него словно сквозь слой ваты. — Он еще маленький, не надо так с ним, – заступилась Микото. — А как мне еще с ним говорить? Он должен понимать последствия, иначе так и будет вечно влипать в неприятности. Или ты хочешь, чтобы этот кошмар повторился снова? Саске больше не мог этого слушать. Его сковал первобытный страх: неужели брат чуть не умер из-за него?.. Неужели из-за его каприза, из-за того, что ему приспичило на улицу, из-за этого дурацкого снеговика Итачи мог уйти навсегда? Чем больше он думал об этом, тем сильнее становился ужас. Сейчас он хотел лишь одного: чтобы брат очнулся, заговорил с ним и сказал, что всё это – просто злая шутка. Но Саске понимал: чуда не будет. Он своими глазами видел, как острые иглы вонзались в кожу Итачи, а тот даже не вздрогнул. — Братик… прости меня, это я во всем виноват… На следующий день Итачи лежал под капельницей. Он увидел, как дверь медленно приоткрылась и в комнату, робея, проскользнул младший брат. Личико Саске было искажено мукой и раскаянием; боясь, что брат его отвергнет, он подбежал к кровати и спрятал голову в складках одеяла. — Братик, не сердись на меня, я больше никогда-никогда так не буду… – глухо донеслось из-под одеяла. Саске поднял голову, ища в глазах Итачи прощения, но вместо этого увидел в них лишь беспросветную, щемящую тоску