Сладость боли

Когда Саске узнал о смерти своего брата, ему было всего шестнадцать лет.

Он до сих пор помнил то лето: за окном ослепительно палило солнце, заливая школьный двор, а в ушах стоял нескончаемый, нервирующий стрёкот цикад, будто добавляя удушливому зною ещё больше тяжести. Саске сидел с каменным выражением лица, лениво перелистывая медицинскую книгу, взятую в библиотеке. Хотя сейчас был урок физики с классным руководителем, никто не осмеливался его одёрнуть — в конце концов, отличникам позволено немного больше, чем остальным. — …Учиха-кун? Внезапно прозвучавшее имя вызвало удивление не только у него, но и у всего класса. На секунду в помещении воцарилась тишина, и все взгляды обратились на него. Саске поднял глаза и холодно взглянул на растерянного учителя. Молча захлопнул книгу, встал и пошёл за ним, не задавая лишних вопросов. — Сенсей, что-то случилось? — спросил он сдержанно. — Саске-кун, к тебе пришли из дома, — нерешительно сказал он. — Точные подробности… пожалуйста, пройдём в учительскую. Саске уловил в голосе собеседника заминку, желание что-то утаить — и это только усилило раздражение. Он терпеть не мог недомолвок. Нахмурившись, он ускорил шаг. — Второй молодой господин. Стоило ему войти в учительскую, как двое мужчин в чёрных костюмах молча склонили головы в знак приветствия. Он сразу узнал их — это были телохранители, работающие при его родителях. Значит, и пришли они с их поручением. — Что случилось? — спросил он настороженно. — На самом деле… господин и госпожа ждут вас в больнице, — ответил один из мужчин. — В больнице? — Саске резко замер, обомлев. Вчера вся семья сидела за ужином, как обычно — спокойно, по-домашнему, ничего не предвещало беды. Он заставил себя успокоиться, проглотив растущее беспокойство, и уточнил: — Почему в больнице? — Потому что… это… — начал было телохранитель, но снова замялся. Они знали. Просто не решались сказать прямо. И внезапно в груди Саске вспыхнуло тяжёлое, удушающее предчувствие. Страх, холодный и липкий, пробрал его до самых костей. Он почти чувствовал — знал — что сейчас произойдёт. Классный руководитель, заметив, как он побледнел и покрылся холодным потом, с обеспокоенным лицом тронул его за плечо. Но Саске уже ничего не видел. Только чёрные костюмы перед глазами. Только губы мужчины, беззвучно шевелящиеся. И голос… что отдалялся, становился всё глуше, как будто он тонул. Не может быть… Не должно быть… Пожалуйста. Только не это. Прошу… — Потому что… старший господин… только что скончался. …В следующие два часа Саске не помнил себя. Только потом, очнувшись, он понял, что стоит в коридоре больницы, крепко прижатый к матери. Микото прижимала его к себе, а по её распухшим от слёз глазам всё ещё катились новые капли. Безупречно ухоженные ногти впивались в ткань его куртки, будто она боялась потерять и его. Саске опустил взгляд и увидел её лицо. Лицо, искажённое такой болью, такой пустотой, что в тот самый миг остатки его надежды рухнули. Безвозвратно. Будто кто-то сорвал с него последнее, что грело душу. Фугаку молчал. Он не взглянул ни на жену, ни на единственного оставшегося в живых сына. В его пальцах дымилась сигарета — он даже не задумался, позволено ли здесь курить. Просто знал: если не выкурит её сейчас, то разрыдается навзрыд. — Мама… а он… брат… — с трудом выдавил Саске. Он говорил осторожно, будто каждое слово могло обрушить на него что-то страшное. С десяти лет он уже не выглядел таким растерянным — но сейчас все маски слетели. Микото, услышав его голос, вдруг сорвалась — её всхлип вырвался с надломом, почти со звуком, как будто в ней что-то лопнуло. Но она тут же заставила себя сдержаться, вдохнула, дрожащими пальцами вытерла лицо и, немного успокоившись, тихо заговорила: — Саске… не бойся… хочешь… хочешь пойти и увидеть брата? Пойдём с мамой, хорошо?.. Попрощаться… в последний раз… Последний раз? Почему последний? Разум отказывался понимать. Он пытался — изо всех сил — заставить себя осмыслить сказанное. Как это — в последний раз? Ведь только вчера… только вчера они всей семьёй ужинали вместе. Давно не собирались вместе. Нужно чаще приходить в это кафе. А брат… он…Нет. Он ничего не сказал. Он только. Улыбнулся. «Не перебирай еду, ешь побольше зелёных овощей» Брат… ещё в прошлом году он помогал мне готовиться к экзаменам, а после — устроил целый праздник. Он обещал, что, когда я сдам вступительные, мы вместе поедем за границу. Он не мог солгать. Он ведь тогда сказал, что дождётся, пока я не окончу школу… Я знаю, что у тебя всегда было слабое здоровье. Знаю, что с самого детства ты глотал горсть за горстью безымянных таблеток. Знаю, что однажды врач, опустив глаза, произнёс, что дожить до двадцати — уже чудо. Но Саске отказывался верить. Он медленно, шаг за шагом, отступал назад, вырываясь из объятий матери. Лицо его бледнело, в глазах вставала животная паника. — Нет… этого не может быть… нет… — бормотал он, качая головой, словно хотел вытрясти из неё чужие слова. — Саске… — Микото с тревогой шагнула вперёд, протягивая руку, чтобы схватить его за рукав. Но он резко вырвался. Его лицо побледнело, черты исказились — он больше не был подростком, он словно был вырвавшимся из бездны духом, обезумевшим от горя. — Не может быть! Брат не умер! Он не умер! Это вы врёте! Вы врёте мне! Этого просто не может быть! Микото стояла, поражённая до глубины души, в полном оцепенении. Рука бессильно опустилась — она отпустила его одежду, и, не в силах ничего сказать, просто смотрела, как младший сын, выдохшись в крике, бросился прочь по коридору. — Саске! Саске! — её голос звенел от тревоги, но в нём уже не было уверенности, что её зов услышат. Фугаку устало перевёл взгляд на жену, поспешно бросившуюся вдогонку. И вдруг — сам не зная почему — в его сознании всплыла холодная, мучительная мысль: Эта семья… уже начала разваливаться.

***

Небеса ревнивы к гениям.

Именно так говорили на похоронах Итачи. Да, его брат действительно был выдающимся — из тех, кто рождается раз в поколение. Ещё в детстве он проявлял необыкновенные способности: за год прошёл всю школьную программу, в средней школе стал самым молодым студентом престижной академии, в университете опубликовал серию сложнейших научных работ, за которые получил международные награды. Но гениальный ум не смог остановить болезнь. Он оказался заперт в изломанном, хрупком теле, которое не подчинялось воле. Итачи никуда не мог пойти. С самого детства он жил как в заточении — дом, редкие прогулки, ежемесячные визиты к врачу, новые и новые горсти лекарств, стеклянные флаконы, баночки, капсулы. Он не мог летать на самолётах, не мог бегать, не мог позволить себе лишние движения. Зима, лето, дождь, солнце — для него всё сливалось в один бесконечный день между стенами дома. — Нии-сан, все эти лекарства… ты точно сможешь выпить все? Маленький Саске с опаской посмотрел на расставленные братом на полке бутылочки, затем повернулся и встретился с ним взглядом. — Нет, не обязательно. Всё зависит от назначения врача, — спокойно ответил Итачи, мягко потрепав младшего по голове. Он уже собирался уходить, как вдруг за спиной раздался тонкий, но удивительно серьёзный голос: — Брат, когда я вырасту, то обязательно стану врачом! Я вылечу тебя! Итачи на мгновение застыл — он явно не ожидал таких слов. Но уже через секунду снова мягко улыбнулся и поманил Саске рукой: — Что такое? Ай, больно же! Он щёлкнул его по лбу и с лёгкой усмешкой вздохнул: — Саске, тебе бы лучше подумать о том, как не завалить итоговые. Папа, между прочим, в этот раз пообещал прийти на родительское собрание. — Чего?! Папа придет на собрание?! — растерянно воскликнул Саске, а когда Итачи уже ушёл, громко крикнул ему вслед: — Брат! Я не шучу, я сдержу свое обещание! Но жизнь доказала, что правда была на стороне Итачи. Саске так и не успел вырасти. Не успел выучиться. Не успел вылечить брата, чья жизнь таяла день ото дня. Он стоял рядом с родителями, опустив взгляд в пол, молча уставившись на носки своих туфель. На похороны пришло много людей. Все были в чёрном, чинно, медленно проходили мимо, произнося дежурные слова соболезнования. Но Саске ненавидел такие церемонии. Всё вокруг было фальшивым — как под копирку. Маски скорби, пустые фразы, чужие лица. Он смотрел в зал и чувствовал, как отвращение застревает в горле. Все эти люди не оплакивали Итачи. Для них его смерть — удобный повод. Ещё один шанс завести разговор, протянуть ниточку к семье Учиха. — Как жаль… старший сын клана Учиха, такая утрата. — Так что теперь наследником станет второй сын? — А как иначе? Кто ещё? Говорят, ему всего шестнадцать, но ничего, за пару лет его подготовят. — А у меня как раз дочь шестнадцати лет… Надо будет приглядеться. Кто знает, может, срастётся. Саске слышал их. Шёпоты, вспышки чужих голосов в углу зала, осторожные, но не достаточно тихие, чтобы не резать слух. Злость стремительно поднималась в груди. Он почти сорвался — ему хотелось развернуться и выгнать их всех прочь, не заботясь ни о приличиях, ни о фамильной сдержанности. Это же похороны брата. Прощание с самым родным человеком. А для них всё это — как биржевой сводок: кто теперь у руля, кого выгодно сосватать, как втиснуться в структуру клана. Если бы это был брат… чтобы он сделал? Наверное, улыбнулся бы своей спокойной, усталой улыбкой и сказал: «Пусть будет так. Это — последнее, что я могу сделать для клана.» Брат… Саске поднял голову — прямо перед ним возвышался гроб, установленный в самом центре. Он был доверху усыпан свежими цветами, заботливо уложенными теми, кто отвечал за похоронную церемонию. Лишь приблизившись, можно было различить лицо покоявшегося внутри. Учиха снова опустил взгляд — душа металась между желанием взглянуть и страхом встретиться с реальностью. Густые чёрные глаза постепенно теряли фокус, и мысли, словно сорвавшись с цепи, сами собой унеслись в ту роковую минуту. Он пытался представить, что чувствовал брат перед смертью. Мама говорила, что его нашли без сознания — это была одна из служанок. К тому моменту, как его погрузили в машину скорой помощи, он уже впал в шоковое состояние, а в больнице… в больнице не смогли спасти. Он знал, что рано или поздно этот день настанет. Брат наверняка это понимал — в его глазах не было ни удивления, ни страха перед смертью. Он и раньше говорил, чтобы Саске заботился о родителях, — спокойно, как о чём-то неизбежном. Но когда смерть приходит по-настоящему, никакие предупреждения не спасают от ощущения, будто землю выдернули из-под ног. Потеря самого близкого человека всегда кажется нереальной. Будто это всего лишь дурной сон, и стоит проснуться — брат снова будет рядом, тихо коснётся лба, улыбнётся. Но нет. Этого уже не будет. Саске зажмурился, сдерживая слёзы. Он уже видел — лицо, будто уснувшее, спокойное, как вода перед грозой. Всё закончилось. — Саске… Он резко обернулся на голос — это пришла семья Намикадзе. Кушина крепко прижимала к себе его мать, Минато стоял рядом, непривычно молчаливый. Наруто же подошёл ближе, осторожно положил ладонь ему на плечо и, нахмурившись, спросил: — Ты как? В это время подошла и семья Харуно. Сакура торопливо подбежала и встала рядом с Наруто, оба в молчании смотрели на Саске — друга детства. Они втроём были знакомы ещё с начальной школы, вместе учились в средней, и только в старшей их пути разошлись. Саске сказал, что собирается поступать в лучший медицинский университет, а потому должен сначала попасть в лучшую школу. Наруто с Сакурой тогда кивнули: с такими-то оценками у него точно всё получится. — Саске-кун?.. — Сакура смотрела на него с тревогой. В их глазах нынешний Саске был лишь бледной тенью самого себя — уставший, с потухшим взглядом, совсем не похожий на прежнего: сосредоточенного, умного, уверенного. Он казался тем, кто упадёт в обморок от одного только слова. — Саске, ты... не принимай всё так близко… — Наруто заметно нервничал от его молчания, и потому говорил сбивчиво, пытаясь как-то утешить: — Мы столько лет вместе. Для нас Итачи тоже был как старший брат. Я понимаю, что ты сейчас чувствуешь… — Понимаешь, что я чувствую? Саске медленно перевёл на него взгляд. В смысле — ты понимаешь, что я чувствую? — он повторил про себя, как будто издеваясь над этими словами. Нет. Ты ничего не понимаешь. Ты не знаешь, как это — когда внутри всё сгорает, а сердце продолжает биться. Ты даже не представляешь, что значил для меня Итачи. Он был не просто братом. Он был моей опорой, моей целью, моим светом. Он был смыслом. Я смотрел на него — и хотел стать таким же. Я любил его. Не как младший брат — глубже, сильнее, не так, как положено. Эта любовь не укладывалась ни в одно слово, она пронзала меня насквозь. Это чувство было выше крови, сильнее самой природы. Пока он был жив, я цеплялся за надежду спасти его любой ценой. А теперь, когда его больше нет… я готов бросить всё и уйти вслед за ним. Моя душа расколота. Тело будто разрывают на части. И ты… ты говоришь, что можешь это понять? Но он так и не произнес этих слов. Саске с трудом сглотнул, чувствуя, как пересохло в горле. Затем едва заметно кивнул и, глядя на Наруто и Сакуру, тихо и вежливо сказал: — Спасибо, Наруто, Сакура. — Н-не… не за что, Саске… — Наруто будто отпрянул, растерянный и сбитый с толку. Он запнулся, хотел что-то сказать ещё, но Саске перебил его, не поднимая взгляда: — Я в уборную. Простите. — А, хорошо... Хочешь, я провожу тебя?! — Наруто, опомнившись, поспешно добавил, — Просто… если вдруг тебе станет плохо… — Не надо. Не идите за мной, — голос прозвучал спокойно, почти ровно, но в этой тишине не было жизни. Лишь холодная пустота. Как только дверь за ним закрылась, Саске вцепился в край раковины, как в спасательный круг. Вода шуршала из крана, но даже она не могла заглушить его хриплое дыхание. Он задыхался. Не физически — как будто внутри что-то ломалось, и воздух больше не находил себе места в лёгких. Давление в груди росло стремительно — тяжесть накатывала волнами: от сердца к горлу, от горла к вискам. Внутри всё пульсировало, сжималось, резонировало болью, которую невозможно было выразить словами. Глаза предательски наполнились слезами. Он не хотел плакать. Не должен был. Но тело будто перестало ему принадлежать. Словно боль из тела прорвалась сквозь кожу — и захлестнула всё. Он ещё немного постоял, пытаясь прийти в себя, затем наспех умылся прохладной водой. Подняв глаза, увидел в зеркале человека с тёмными кругами под глазами и растрёпанными волосами — и не сразу узнал в нём себя. Неудивительно, что Наруто с Сакурой смотрели на него так — скорее всего, они никогда раньше не видели его в таком виде. В таком… разбитом. Саске криво дёрнул уголком губ, усмехнулся себе — жалкому отражению в зеркале, и опустил голову, собираясь закатать рукава, промокшие от воды. Но взгляд упал на чистую белизну раковины, что потянула за собой воспоминания. Он помнил. Брат. Сгорбленный, застывший над раковиной, как будто сам пытался в ней утонуть. Красная, почти чёрная кровь густыми сгустками покрывала всю поверхность — она стекала по стенкам, забрызгивала белоснежный фарфор, будто кто-то старательно пытался раскрасить его в цвет боли. Итачи не мог выпрямиться — кашель скручивал его пополам, он цеплялся за край раковины одной рукой, а другой закрывал рот, но кровь всё равно просачивалась сквозь пальцы и капала вниз. — Брат…! Саске тогда только что вернулся из школы. Он застыл в дверях, до онемения испуганный, забыв даже, как двигаться, не говоря уже о том, чтобы помочь. Итачи с трудом повернул голову. Его взгляд наткнулся на перепуганного мальчика — такого маленького, только-только перешедшего в четвёртый класс. Он хотел что-то сказать… хоть что-то, что могло бы успокоить. Но горло будто залили свинцом — из него вырывался только сухой кашель, режущий изнутри. — Братик! Что с тобой?! — Саске, наконец, пришёл в себя, скинул рюкзак на пол и в панике бросился к нему. Его глаза метались, лицо побледнело — он не знал, что делать, только смотрел, как брат задыхается над раковиной. Итачи, сделав над собой усилие, чуть выпрямился, включил воду и смыл кровавые следы. — Всё в порядке, Саске. — В порядке?! Как это может быть в порядке?! Брат, я видел… ты… Я сейчас скажу папе с мамой! — Уже всё прошло, — остановил его Итачи. По привычке он хотел погладить брата по голове, но, заметив, как алая кровь всё ещё липнет к пальцам, нахмурился и отдёрнул руку. Только тщательно смыв всё под холодной струёй, он медленно коснулся плеча Саске. — Не волнуйся. Я просто не принял лекарство. — Почему?! Почему ты его не принял?! — вспыхнул Саске. Ему было всего десять, но он уже знал: эти таблетки — как спасательный круг. Без них… Итачи замолчал на мгновение, потом чуть склонил голову и с горькой улыбкой сказал: — Потому что они причиняют мне боль, из-за них я теряю себя. Я не могу сосредоточиться, начинаю путаться в днях, ночью почти не вижу, уши звенят… Мне постоянно хочется спать. Я могу забыть, зачем вошёл в комнату, что хотел сказать, где нахожусь. Всё смешивается. День и ночь, прошлое и настоящее. А самое страшное — я чувствую, что перестаю быть собой. Саске застыл. Он смотрел на него, как на незнакомца, в полном потрясении. И не знал, что сказать. — Поэтому я и перестал принимать их, — тихо закончил Итачи. — И всё стало… как раньше. Почти. Иногда боль становится невыносимой. Но в остальное время… я чувствую себя свободным. Свободным. Это слово Саске запомнил. Оно будто впилось в память, зацепилось, как крючок. Он вдруг почувствовал — до самого дна — насколько это несправедливо. Почему брат, чья жизнь должна была быть наполнена светом, вынужден был бороться с телом, как с клеткой? Почему то, что другим давалось просто так — здоровье, энергия, покой, — для Итачи было несбыточной мечтой? Он заслуживал лучшего. Больше всех. Теперь, став старше, Саске начал понимать. Боль была осознанным выбором. Отказ от лекарств — не только бунт против немощи, но и попытка вырваться из затхлой комнаты, где всё — сон, забытое слово и белая тишина. Он выбрал страдание, чтобы снова стать собой. Чтобы не раствориться в безликом существовании. Он выбрал свободу. И отказался от всего, что держало. Вдруг Саске понял. Понял с пугающей ясностью: возможно, брат не хотел жить уже очень давно.

***

Брат ненавидел собственное тело, эту немощную оболочку, ставшую клеткой. Он задумывался об освобождении ещё тогда, в те самые годы. Саске вдруг ощутил, как холодный пот проступил у него на спине. Если всё это — его выбор, получается, Итачи действительно сам решил уйти… Тогда с какой стати он, Саске, имеет право не принимать его смерть? Если Итачи ушёл не потому, что не мог остаться, а потому, что не хотел, — что тогда? Эта догадка, подобно яду, проникла в кровь и не отпускала. Саске уже не мог мыслить иначе, не мог выстроить другую версию. Он оставил мечты, цели, семью , всё, чем жил… Итачи оставил его. Саске проиграл, даже не вступив в бой. Какой в этом смысл? Какое право он имеет тянуться за ним? Какой смысл в удерживании того, кто сам захотел уйти? Брат… скажи… в твоём сердце… было ли в нём место для меня? — Саске! Он обернулся. У дверей стоял Наруто, чуть съёжившись и выдавив неловкую улыбку: — Хе-хе… Только сразу скажу — я не собирался тебя донимать, честно! Просто тётя Микото повсюду тебя ищет. Церемония вот-вот начнётся. — …Понял, — глухо отозвался Саске, отвёл взгляд, поправил одежду перед зеркалом и, не сказав больше ни слова, прошёл мимо Наруто, чуть не задев его плечом. Так называемая церемония прощания. Формальность. Театр. Представление для чужих глаз — посмотреть, как родные убиваются от горя, убедиться, что трагедия выглядит как надо, и с чистой совестью изобразить соболезнование. Саске с онемевшим лицом взял из маминых рук белую хризантему. Она сказала, что он должен будет возложить её брату. Но Итачи совсем не подходил для этой блеклой, безжизненной цветовой гаммы. И уж точно он не хотел бы, чтобы кто-то рыдал у него на глазах, теряя человеческий облик. Саске глубоко вдохнул, стараясь подавить подступающий ком в горле. Он заметил, как отец всё ещё стоял у гроба с мрачным лицом, не проронив ни слова. Молчал долго, будто что-то собирался сказать, но в итоге лишь тяжело выдохнул и ушёл, так и не решившись. Мама аккуратно положила цветок на грудь сына и бережно коснулась его щеки, будто вернулась в те дни, когда Итачи был ещё ребёнком. В этом движении было всё: любовь, прощание и то, что никогда уже не случится вновь. Когда Микото вернулась и кивнула, Саске, словно очнувшись ото сна, медленно двинулся вперёд. Его движения были скованными, почти неловкими, как будто он боялся потревожить брата. Лицо Итачи выглядело удивительно спокойно. На нём не было ни боли, ни следов страдания. Он выглядел… живым. Саске положил цветок рядом с маминым. Рука случайно задела открытую кожу на тыльной стороне ладони брата — прикосновение было ледяным и странно мягким. Этот контраст впился в сознание, парализовал, будто что-то внутри на мгновение оборвалось. Он застыл, не в силах отвести руки. Он посмотрел на лицо Итачи — оно почти не отличалось от того, как он выглядел, когда просто лежал на кровати с закрытыми глазами, отдыхая. Казалось, вот сейчас он медленно вдохнёт и откроет глаза. Он наклонился чуть ближе, вглядываясь в это мирное, спокойное лицо — лицо, не способное больше почувствовать ни взгляд, ни присутствие, ни горе тех, кто стоит рядом. Он больше не почувствует всего этого. Он хотел поцеловать его — не важно, в губы или в лоб, лишь бы иметь возможность выплеснуть наружу всё то, что в этот момент захлёстывало с головой. При жизни он не смел даже подумать об этом. Что ж… выходит, теперь, когда всё кончено, позволено ли ему хотя бы тихо признаться? Глупость. Жалкий, наивный самообман. Лучше уж не ставить родителей в неловкое положение. Он наклонился ближе, остановился в считанном дыхании от плотно сомкнутых век. И всё же не поцеловал — лишь слегка склонил голову, осторожно коснувшись лбом его холодного лба. Чёрные пряди мягко коснулись щёк, и Саске позволил себе зарыться лицом в волосы, впитывая ледяную неподвижность чужого тела. Наверное, ему было бы щекотно. — Спокойной ночи, брат, — прошептал он. В этот момент голос звучал удивительно ровно — будто это было самое обыденное прощание перед сном, как в прежние дни. Саске провёл губами от лба к шее, слегка наклонился, положил ладонь ему на плечо. И, приблизившись к самому уху, едва слышно прошептал: — Я люблю тебя. Всё внутри уже успело онеметь. Сердце будто выгорело дотла — и теперь не могло болеть сильнее. Что бы он ни сказал сейчас — всё растворится в пустоте, оставив только смазанную тень несбывшегося. Он развернулся и ушёл. И со стороны это движение — лёгкое, почти невесомое — казалось особенно одиноким. Наруто подался вперёд, будто хотел окликнуть его, пойти за ним — но Минато положил руку ему на плечо и покачал головой: — Не стоит… пусть побудет один. Саске опустил голову и продолжил идти вперёд, не обращая внимания на происходящее вокруг. Он занял своё место рядом с матерью, бросил семье натянутую, вымученную улыбку. Микото обняла его за плечи и нежно потрепала по голове, будто желая хоть как-то утешить. А потом началось самое отвратительное — этап соболезнований. Саске молча сидел в углу, наблюдая, как отцу с матерью приходится выслушивать одно и то же, снова и снова. Как его родителей со всех сторон обступали толпы так называемых «деловых партнёров». Они выглядели измученными, но всё равно старались держаться, отвечать на притворно сочувственные слова, кивать, благодарить, улыбаться. Это было омерзительно. До тошноты фальшиво. Какой в этом смысл? Они не знали Итачи. Не понимали его. В жизни даже имени его не слышали. Они никогда не слышали, как он смеётся, как читает, как играет. Им был нужен не он. Им нужно было — имя. Имя клана. Наследник Учиха. Даже эта похоронная церемония — не более чем тема для их будущих разговоров за чаем. Ещё один сюжет для светской болтовни. Может быть, кто-то даже успеет пожаловаться, мол, столько сил на подготовку — и всё впустую. Интересно, что они скажут потом? Что судьба была жестока? Что такая гибель — трагедия? Или же, наоборот, порадуются, что гений из клана Учиха пал, и наконец-то их могущество пошатнулось? Саске криво усмехнулся. На его губах появилась холодная, горькая усмешка. Рядом с ним неловко замерла Сакура, которая подошла с стаканом воды. Улыбка на её лице дрогнула, она явно растерялась. — Саске-кун?.. — неуверенно позвала она. Он повернул голову и молча посмотрел на неё. В его взгляде не было ни гнева, ни раздражения — только вопрос. Сакура собралась с духом и, немного виновато, протянула ему стакан: — Выпей воды… Жарко сегодня. Он молча взял стакан, и Сакура с облегчением улыбнулась. Саске опустил взгляд, уставившись в прозрачную гладь воды. Мысли постепенно рассыпались, одна за другой, как песчинки. Вокруг — непрекращающийся шум, голоса, движения, чужая суета, но он не шевелился. Будто отгородился от мира тонким, незримым стеклом. И вскоре он действительно ощутил, как эти отвратительные, липкие разговоры словно отступают прочь. Всё дальше. Всё глуше. Пока не стали всего лишь фоновым эхом в дальнем углу сознания. Он только тогда понял, насколько устал. В теле появилась тяжесть, предательская, размывающая грань между бодрствованием и забытьём. Взгляд медленно помутнел. Он почти… — Саске… Словно удар хлыста посреди сна. Среди всего этого гомона, заполняющего пространство до самых углов, он отчётливо услышал это обращение — едва слышное, как дыхание, уже готовое раствориться… но он узнал его. Это был голос брата. Саске резко вскочил, и в изумлённом взгляде Сакуры мелькнуло беспокойство. Он метался глазами по сторонам, будто кого-то искал. Не сказав ни слова, он резко сунул стакан с водой обратно в руки Сакуры и поспешно бросился в сторону зала. — Что с ним? — удивлённо спросил подошедший Наруто. Сакура растерянно покачала головой: — Не знаю… Брат! Это был голос брата! Не обращая внимания на то, что натыкался на гостей, Саске с пылающим в груди нетерпением добрался до главного зала. Его взгляд метнулся к гробу, укрытому защитной оградой. Всё было, как прежде — тот, кто лежал внутри, не изменился ни на йоту. И всё же в глазах Саске забрезжил проблеск надежды. Брат… он позвал меня по имени… Он звал меня? Саске внезапно почувствовал, как нервно сжалось сердце. Если это правда… что же мне делать? Как мне его спасти? — Аники! Саске в отчаянии закричал, вцепившись в металлическую ограду. Его голос дрожал, и в голове уже всплывала почти живая картина: брат медленно открывает глаза… приподнимается, как будто весь этот кошмар был лишь сном. Он звал снова и снова, с упрямой надеждой в голосе — будто бы, если кричать достаточно громко, его услышат по ту сторону. И этим привлёк к себе внимание. — Господин, пожалуйста, вы не можете… Сотрудники похоронной службы поспешили к нему, чтобы остановить столь недопустимое поведение. Но Саске не собирался отступать. — Я должен к нему! — с надрывом в голосе заявил он, будто от этого зависело всё. — После церемонии прощания никто не может приближаться к гробу. Даже родственники. Таковы правила, — строго сказал сотрудник службы, преграждая путь. — Ты… — Саске вспыхнул от ярости. Его руки дрожали. Он с силой оттолкнул мужчину, почти выкрикнув: — Убирайся с дороги! Ты слышал?! Отойди! — Саске! — раздался голос матери. Микото и Фугаку поспешили в зал, услышав поднявшийся шум. С первого взгляда стало ясно: их сын вступил в конфликт с персоналом, и тот явно был на грани срыва. — Саске, что ты творишь? — Микото подбежала к нему, поспешно извинившись перед гостями. В её голосе звучала мягкая, но явная укоризна. — Мама! Я… я чувствую, что он не умер! Только что… только что я слышал, как он меня звал! — Саске подбежал к матери, глаза горели возбуждённой надеждой, голос дрожал от волнения. Но вместо отклика он увидел на лице Микото странное, тяжёлое выражение. Слишком сложное, чтобы сразу понять. — Что такое? — Саске замер. — Вы… вы разве не рады? Брат ведь жив… Почему вы молчите?.. — Саске… — Наверняка врачи ошиблись! Такое бывает — летаргия, временная смерть… Я не мог просто так услышать его голос! — Он говорил всё быстрее, его мысли путались, но внутри крепла решимость. — Он звал именно меня, значит… значит, только я могу его спасти! Он оглянулся — мать по-прежнему молчала, не шелохнулась, и тогда Саске шагнул вперёд, собираясь перелезть через ограждение. Но Фугаку остановил его. — Саске, ты с ума сошёл?! Это похороны твоего брата! Ты хочешь осквернить всё?! Голос отца был суров и громок, как пощёчина, отбросившая Саске в реальность. — Брат не умер! К чему тогда похороны?! Я видел, как он шевельнулся, он позвал меня по имени! Я должен спасти его! — Саске с отчаянием кричал, глядя на отца, не в силах поверить, что тот не на его стороне. Он же просто хочет спасти Итачи… Почему все, даже родные, мешают ему? — Саске… — наконец заговорила Микото, до этого лишь безмолвно переживавшая всё происходящее. Голос её был тихим, срывающимся от сдерживаемых слёз. — Прошу… ради мамы… очнись… пожалуйста, не надо… — Мама! — Саске резко обернулся к ней. На лице его застыло изумление, полное потрясения: — Даже ты?.. И тут он увидел — чуть поодаль, неподвижную фигуру брата. На груди у Итачи покоились две белые хризантемы, те самые, что они с мамой положили — они вдруг сорвались под порывом ветра, прокравшегося в зал, и медленно упали на пол. Он не пошевелился. Совсем. И тогда до Саске дошло. Впервые — по-настоящему. — Я понял… Простите меня, — тихо произнёс Саске, опуская голову и отводя взгляд. Микото мягко погладила его по волосам, её пальцы дрожали, но голос был спокойным. Фугаку не сказал ни слова, не упрекнул — только долго смотрел на сына, словно пытаясь что-то прочесть в его лице. Церемония захоронения прошла быстро. После прощаний с гостями осталась лишь семья — и затянувшаяся, вязкая тишина. Саске сидел в машине, глядя в окно. Ночной город сверкал огнями, жизнь снаружи кипела и переливалась светом витрин. А внутри него всё угасало. Они могут вернуться домой. А брат — больше нет. Казалось бы, ушёл только один человек… А дом — словно начал рушиться по кирпичику. За ужином Саске сидел, не притрагиваясь к еде. Он невольно повернул голову — вправо, туда, где всегда сидел Итачи. Всего несколько дней назад они сидели за этим столом вчетвером. Всё было так мирно, спокойно… Брат почти не говорил, но Саске знал — он любил эти вечера. Ему нравилась тишина, в которой звучали голоса близких. — Завтра ты возвращаешься в школу, — вдруг сказал отец. Саске вздрогнул, услышав это, и в растерянности переспросил: — В школу?.. Итачи только сегодня был похоронен… А завтра — как будто ничего и не было? Просто вернуться к обычной жизни, притвориться, что всё по-прежнему? — Я не пойду, — упрямо сказал он, не поднимая глаз. Фугаку с раздражением отложил столовые приборы: — Не пойдёшь? А что ты тогда будешь делать?! Хочешь, чтобы тебя отчислили?! — Я останусь дома, — сжал губы Саске, опустив глаза. И, чуть тише, но с упрямством в голосе добавил: — Я хочу побыть с братом. Микото резко подняла голову, словно от пощёчины, её глаза расширились от ужаса. Фугаку вскочил с места, голос его стал резким и гневным: — Ты хоть понимаешь, что говоришь?! — Итачи больше нет, Саске! Нет! Пойми уже это наконец! Его больше нет? Сказано так просто, так буднично, будто Итачи вообще никогда не существовал. — …Нет?.. — Саске поднял глаза и впился взглядом в отца. В его голосе не было ни страха, ни уважения — только голая, леденящая злость. — Почему? Почему вы так легко, так спокойно это приняли?! — Вы ведь тоже родители! Он был вам родным сыном! Почему… Почему, выходит, честь клана важнее, чем его жизнь? Его голос дрожал. Лицо пылало. И вдруг, как по щелчку, он рассмеялся — горько, зло, издеваясь и над собой, и над ними. С презрением он взглянул на родителей, голос сорвался в крик: — Почему в вас нет ни капли горя?! Почему вы при жизни не сделали всё, чтобы спасти его?! Бах. Саске остолбенел. Отец ударил его. Резко, со всей силы — так, как он никогда не делал прежде. С самого рождения Саске ни разу не знал, каково это — быть брошенным под ладонь отца. И вот теперь — удар, как последняя точка. — Замолчи! — голос Фугаку сорвался. Это был не просто гнев — он был на грани. Слова рвались из него, как будто он больше не мог их держать внутри: — Ты говоришь, что мы не горюем?! Что за чушь ты несёшь?! Кто нашёл врачей?! Кто подписал согласие на операцию, на лечение, на риск?! Ты хоть знаешь, сколько ночей твоя мать не сомкнула глаз?! Какое право ты имеешь нас судить?! Да. Саске будто ударило в грудь. Внутри всё сжалось. Он вдруг понял. Он не мог винить их. Ни одного из них. Ни мать, которая плакала ночами. Ни отца, который держался, потому что больше некому. Никого. Потому что и он сам… Он тоже не сделал всё, что мог. Он тоже жил с этой наивной надеждой, что времени ещё много, что у них впереди — годы. Он просто шёл за братом, любовался его спиной, наслаждался каждым мгновением, будто это было навсегда. А потом находил себе очередное оправдание, чтобы не чувствовать вины. Чтобы не думать. Чтобы не бояться. Да… Если бы я только учился быстрее… Если бы я только старался сильнее… Может быть, он бы выжил. Может быть, брат всё ещё был бы жив.