И это пройдет

Мне

Некого хоронить –

Значит, меня

Никому не придётся.

Золото букв, отчеканенное на холодном чёрном мраморе, нарушало идеальную, глянцевую безмолвность камня. Чёткие, ровные строки. Имя. Звание. И ничего более. Ни дат, ни эпитафии, ни герба. Даже праха под этой стелой не было, лишь покрытая изморосью мостовая, будто память сама по себе стала достаточным надгробием. Эль провёл рукой по гравировке, почувствовав под пальцами грубые края букв и холод, жадно впитывающий тепло живого тела. Он медленно гладил надписи, словно пытался согреть бездушный камень в сырое, туманное утро, накрывшее столицу. Имена начинали расплываться, туман смешивался со слезами, выступавшими помимо его воли. Он небрежно, почти сердито, вытер влагу рукавом туники. Раньше Сатэель не позволил бы себе подобной слабости. Но что теперь значил стыд живых перед лицом вечного, неподвижного молчания? Перед этой вечностью возможного небытия, в которую ушли все, кого он знал? — Исчез, значит, — тихо сказал Эль, обращаясь прямо к камню, к золотым буквам, за которыми теперь скрывалось всё. — Ты хоть вспоминал меня после всего случившегося тогда? Хотя бы раз. Или так вот, просто… ни слова на прощание, ни одной последней насмешки? Ты ведь знал. Знал всегда. Что однажды сам себя добьёшь. Он замолчал, и тишина впитала его слова, приглушив от случайных прохожих. — Ненавижу тебя, — прошептал Эль уже практически беззвучно, лишь губами, и прижался виском к мрамору. Камень был покрыт крошечными каплями туманной влаги, словно город тоже оплакивал бесполезную жертву. Закрыв глаза, Сатэель всей душой захотел чтобы пустой, изменившийся до неузнаваемости Пандемониум, вытянувшийся за спиной как декорация к чужому, дурному сну, обрушился на голову, похоронив его здесь. Но каменные здания прочно стояли, возвышаясь своими башнями в небо. Кошмар не заканчивался. "Если тебя забрала Бездна, — мысленно, со всей яростью отчаяния, обратился он к тому, чьё имя было на камне главным, — даже не вздумай возвращаться. Я убью тебя своими же руками. Ровно после того, как ты ответишь… помнишь ли всё, что было." *** Снега Белуслана, казалось, стали ещё выше, глубже и холоднее. Они утратили блеск и лежали мутным, тяжёлым саваном, поглотившим знакомые холмы и тропы. Сатэель, стоя на окраине того самого поля, за которым когда-то очень давно, миллионы лет назад, была его родная деревня, расправил плечи. Инстинкт, древний и неистребимый, потребовал взлететь, чтобы увидеть всё с высоты, обрести хоть иллюзию свободы и контроля. Он сделал рывок, почувствовал знакомое напряжение за спиной, пульсацию магии, призванной оформить эфир в крылья… Первый же взмах окончился болезненной судорогой по всему телу. Эль едва оторвался от земли, на пару ладоней, и тут же тяжело рухнул обратно в снег. Крылья, алые и сияющие, вспыхнули призрачным образом и рассеялись, как дым на ветру. Не хватало ни эфира, вяло стоявшего в воздухе, ни собственных сил, выжатых до дна шоком и потерей. До отчаяния, до физической горечи в горле было тошно смотреть вдаль, на белые, инеем покрытые деревья, зная, что преодолеть это пространство можно только пешком, шаг за шагом, как самое жалкое из смертных существ. Эль упрямо, с какой-то слепой, злой решимостью, пошёл вперёд, проваливаясь по пояс в снег. Память, та самая, что хранила смутные обрывки жизни до золотой клетки-острова, вела его. Дом. Тот самый, на краю. Далеко. Они с Рейном когда-то давно нашли его и пробыли там последнюю ночь. Ему нужно было увидеть его. Убедиться, что хоть что-то осталось нетронутым. Путь становился странным и тревожным. Местами снег окрашивался в ярко-багровый цвет свежей крови, а кое-где её уже замело поземкой, но контуры пятен слишком хорошо угадывались. У одного из искривлённых, обледеневших деревьев Эль заметил неестественную тёмную фигуру. Приблизился. Выдохнул резко, нервно, и пар от учащенного дыхания заклубился в морозном воздухе. Асмодианин. В лёгкой, когда-то изящной магической броне, теперь разорванной и посечённой. Грудная клетка была разворочена чем-то чудовищным, не клином или зверем, а словно изнутри, откуда торчали острия чёрных, будто обугленных рёбер. Тело уже окоченело, вмёрзло в землю, стало ледяной, неотъемлемой частью зимнего пейзажа. И тело это назойливо шептало своим присутствием, кровавым снегом вокруг и искажённым, застывшим в последнем отчаянии лицом: знакомая с детства, относительно безопасная зона обрела свою эфирную аномалию. Погибший никогда больше не возродится. Нужно было бы похоронить. Предать земле, воде или огню — любым способом, отдать последние почести собрату по расе, по профессии, по несчастью. Но Эль не видел ни черной оттаявшей земли, ни открытой воды. Оставался только огонь. Последнее прощание, очищающее пламя. Отступив на шаг, Сатэель взмахнул руками, ощутив, как скудные остатки силы текут по венам вместе с кровью. Произнёс заклинание. Не просто в желании сотворить крошечное пламя, а создать самое мощное из доступных ему теперь огненных заклятий, пылающее кольцо. Он ещё пожалеет об этом порыве, о том, сколько драгоценных сил отдал, чтобы запалить поломанные ветви, растопить снег вокруг и высушить воду в промёрзшей мёртвой плоти. Чтобы дать огню заняться бледно-серой кожей даэва, пожрать его одеяния, растопить окоченевшие мышцы, обнажив, ненадолго белесые, кости… Когда пламя, потрескивая и дымя черным и жирным, пожирало останки, оставляя лишь дымящийся скелет на оплавленном снегу, Эль почувствовал, как ноги подкашиваются. Не столько физическая усталость, сколько моральное опустошение и полное, абсолютно магическое бессилие. То самое, о котором говорил Илвейн, рассказывая про черную смолу. Не удержавшись на ногах, он рухнул на колени рядом с тлеющим пеплом. На миг показалось, что перед ним действительно чёрная, уродливая река, что она течёт не только снаружи, но и внутрь него, унося последние остатки тепла и силы воли. Опустошение было настолько полным, что даже холод перестал щипать кожу. Оно окутало Сатэеля изнутри, густой и вязкой мглой, в которой потонули последние вспышки мысли — об Алексе, о Рейне, о безымянном мёртвом даэве, чей пепел смешался со снегом. Веки закрылись сами собой, и сознание сползало куда-то в тёмную, тёплую яму, где не было ни слабости, ни вопросов, ни этого давящего чувства, что он — последний, кто помнит, каким ярким мир был раньше.