И это пройдет

Перемещение завершилось лёгким, привычным шумом в ушах, и под ногами вместо хрустящего наста возникла твёрдая, неровная мостовая. Звенящую морхеймскую тишину сменил знакомый, многослойный гул живого города: глухой ропот толпы, отдалённый перезвон молотов из кузниц, надрывные крики торговцев, пытающихся перекричать друг друга. Но Сатэель боялся открыть глаза. Боялся, что звуки окажутся лишь досадной иллюзией, а его встретят те же пустые, заснеженные улицы. Иррациональный, леденящий страх сковал изнутри прочно, как цепкие корни ядовитых растений с брустхонинских болот. — С дороги, эй! — кто-то выругался прямо над ухом, и грубый толчок в плечо едва не сбил его с ног. Сатэель дёрнулся, глаза распахнулись сами. Раздражение накатило резко, остро, мгновенно выжигая оцепенение. Он повернулся, готовый врезать или, как минимум, ввернуть пару крепких слов насчёт уважения к легионеру Падших, но успел разглядеть лишь спину лучника, растворяющуюся в потоке людей. Бесполезно. Кричать вслед — только себя выставить себя идиотом. И тут он застыл. Что-то было не так. Чтобы не мешать движению, Эль быстро пересёк мост, прислонился спиной к каменной стене здания и, наконец, поднял взгляд. Багровая мгла по-прежнему клубилась высоко над башнями Пандемониума, и сквозь неё, как всегда, пробивались эфирные потоки — вечные, мерцающие реки Атреи. Но мерцание казалось каким-то тусклым, болезненным. Оно словно осыпалось с потоков и таяло в воздухе, не достигая земли. Сатэель стал всматриваться в толпу. Мимо проходили, проезжали, проносились даэвы. Все куда-то спешили. Но теперь он заметил едва уловимое напряжение в их движениях, короткие, нервные взгляды, брошенные через плечо, и какую-то общую, глубинную усталость, сквозившую в осанке даже у самых громких торговцев. В этой злачной, расслабленной торговой зоне раньше царила иная атмосфера, развязная, весёлая, полная запахами дешёвого вина и жареного мяса. Все больше сгорая от неизвестности и непонимания, Сатэель рефлекторно, почти не думая, сосредоточился и послал чёткий, отточенный эфирный сигнал своему легиону. “Есть кто?” Ожидание растянулось в липкую, тягучую паузу. Одна секунда. Две. Десять. Ответа не было. Только тишина, густая и непроглядная, давящая на сознание. Сигнал ушёл вникуда, растворился в разреженной, больной эфирной среде, не встретив на своём пути ни одной знакомой души. Тело отозвалось на шок раньше сознания. Ноги стали ватными, в глазах потемнело. Эль с трудом удержался на ногах, сильнее упёршись спиной в шершавый камень. “Не может быть”. Дрожа от напряжения, он слал сигнал за сигналом. Сначала настойчиво, потом отчаянно, покрывая ругательствами всех командиров, кого мог вспомнить, и в конце умоляюще. Ничего. Основной эфирный передатчик легиона молчал. Он либо был отключен, либо уничтожен. Это значило лишь одно. То, о чём думать было страшно. Легиона Падших, его последнего якоря в этом реальности, больше не существовало. Сглотнув ком, подкативший к горлу, Сатэель подавил волну тошноты и оттолкнулся от стены. Цель оставалась прежней — таверна. Нужно было добраться до хоть какого-нибудь привычного угла, иначе в таком состоянии он просто свалится посреди улицы. На Пандемониум опускался вечер. Пока он шёл, на столбах зажглись фонари. Их свет был тусклым, мерцающим, они не могли объять все тёмные углы, и город погружался в мрачные, неясные сумерки. Сатэель помнил его иным, гораздо более ярким, оглушительно суетным, полным наглого веселья. Никакие трагедии не гасили здесь жажды удовольствий, все покупалось и продавалось. И фонари горели тогда ясно, приветливо, заливая светом каждый камень мостовой. “Не врет ли память? — мелькнула мысль. — Или это я изменился, отвык?” На центральной площади фонтан больше не извергал воду. На его парапете сидело несколько даэвов, передавая по кругу потрёпанную бутыль. Сатзель скользнул по ним взглядом и тут же отвел его, заметив, как одна из девушек, хихикая, стаскивает с себя тонкую тунику и забирается на колени к стрелку в потрёпанных доспехах. Стражник, который должен был патрулировать сектор, сидел неподалёку на тумбе и лениво курил, уставившись в багровое небо. Наконец Эль свернул в тёмный переулок, ведущий к знакомой таверне у подножия скалы. Здесь, в относительной тишине, он наконец проверил свой эфирный куб, даже не зная, что в нём могло остаться. Содержимое оказалось на удивление приличным. Несколько склянок с зельями для лечения, пара чего-то едкого, на случай драки, свитки с базовыми заклинаниями. Привычный хлам: пара неисправных амулетов на усиление, ракушки, принесенные когда-то с пляжа Фернона для красоты, груда неогранённых камней зачарования. И самое главное — кинары. Приличная сумма, обещавшая долгое время жить, не забивая голову поиском подработок или продажей вещей. Откуда деньги, Сатэель решил не задумываться. Возможно, сбережения из одной из прошлых жизней. Или… последняя, насмешливая благодарность Алекса, заботливо вложенная в карман перед тем, как захлопнуть дверь золотой клетки. Алекс. Имя возникло из глубины памяти, словно старый пыльный артефакт. Вспомнился и облик, знакомый до малейшей черты: тяжёлый, непробиваемый взгляд, чёрные взлохмаченные волосы, сильные руки, слишком часто сжимавшие его горло в порыве гнева или страсти. И к своему удивлению, Эль ощутил не привычную, острую ненависть, а глухую, щемящую тоску. Где он сейчас? Жив ли? Мысль послать сигнал ему, лично ему, вызвала тревожное нежелание. Нет. Сначала нужно добраться до таверны. Упасть за стол. Выпить. Продышаться. А уж потом решать, что делать дальше.