Колыбельная Ноября

      Ричард, сидевший напротив, замер. Он оторвался от записей врача и посмотрел на Рокэ. В его серых глазах мелькнуло не раздражение, а что-то вроде горькой иронии и… облегчения? Он слегка наклонил голову.       — Можно подумать, что ты хочешь меня сейчас? — произнес он тихо, почти про себя, но так, чтобы Рокэ услышал.       Это была не насмешка. Это была констатация факта, вывернутая наизнанку. Ты не хочешь. Ты измучен и разорван. Твое тело — поле битвы. Какой в этом смысл? Не насиловать же мне тебя в таком состоянии? Он говорил не о своей похоти, а о бессмысленности акта, который был бы чистой жестокостью, а не обладанием.       Рокэ поднял на него взгляд. Впервые за этот день в его пустых глазах вспыхнуло что-то живое — острый, отчаянный, ядовитый шип. Отчаяние вырвалось наружу в форме язвительности, которую он уже не мог сдержать.       — Можно подумать, что я захочу тебя через два месяца! — выпалил он, и в голосе его звучала не злоба, а горькая правда его положения. Какая разница, чего я хочу? Разве меня будут спрашивать? Я — вещь. Вещи не хотят. Их используют.       Ричард не рассердился. Напротив, его лицо смягчилось. Он медленно встал, подошёл и, прежде чем Рокэ успел среагировать, снова взял его на руки. Не как трофей, не как ребёнка — а просто поднял, чтобы быть на одном уровне, лицом к лицу, и прижал к себе, стоя посреди кабинета. Рокэ замер, ошеломлённый.       Ричард не целовал его. Он прижал его голову к своему плечу, одной рукой поддерживая под колени, другой гладя по волосам, по спине. Его прикосновения были твердыми, успокаивающими, почти укачивающими. Он говорил тихо, прямо ему в ухо, и в его голосе не было ни страсти, ни командных нот — только спокойная, неумолимая уверенность.       — Я оплачу операцию. И подожду. Столько, сколько нужно. В конце концов, в постели есть чем заняться и без анала. Я не животное, Рокэ. Я не купил тебя для того, чтобы сломать в первую же неделю.       Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Его взгляд был серьёзным и проницательным.       — Но все это — операция, реабилитация, ожидание — не имеет никакого смысла, если ты сам не хочешь выздоровления, — он сделал паузу, давая словам проникнуть вглубь. — Рокэ. Отбрось всё остальное. Просто ответь. Ты сам хочешь эту операцию? Хочешь, чтобы твоё тело перестало болеть?       Это был вопрос, выходящий за рамки их отношений хозяина и собственности. Это был вопрос к человеку, остатки которого еще тлели где-то внутри. Ричард спрашивал не о его готовности служить. Он спрашивал о его желании не страдать. И в этой простой, чудовищно сложной формулировке заключалась вся суть их новой, странной реальности.       Рокэ смотрел в эти серьезные серые глаза, и его собственная язвительность иссякла, оставив лишь пустоту и усталость. Что он мог ответить?       Рокэ замер в его руках. Вопрос висел в воздухе, тяжелый и невыносимо простой. Хочешь ли ты перестать болеть?       Вещи не болели. Вернее, болели, но их боль не имела значения. Ее подавляли, игнорировали, ломали через нее. Желание вещи было абсурдом. Но Ричард спрашивал. И ждал ответа. Не как хозяин, а как... как будто ему было важно услышать именно это.       Голова Рокэ лежала на его плече. Он чувствовал тепло его тела через тонкую ткань рубашки, уверенный ритм сердца. Эти объятия не были интимными в привычном смысле. Они были... властными. Защищающими. Заявляющими: ты мой, и потому я решаю, что с тобой будет. И я решил, что ты должен быть целым.       И в этой парадоксальной логике была своя чудовищная ясность. Ричард не спрашивал: «Хочешь ли ты быть со мной?» Он спрашивал: «Хочешь ли ты прекратить испытывать постоянную боль?» Это был базовый, животный вопрос. И у Рокэ, сквозь все наслоения страха, расчёта и отчаяния, был на него ответ.       Он не мог выговорить его. Но его тело ответило за него. Мелкая, предательская дрожь, которую он так старался подавить, пробежала по его спине. Он не потянулся навстречу, не обнял в ответ. Он просто... обмяк. Позволил напряжению, с которым жил каждый день, каждый час, немного схлынуть. Это было не согласие. Это была капитуляция перед очевидностью. Да. Он хотел, чтобы не болело. Как хочет этого любое живое существо, загнанное в угол.       Ричард почувствовал эту едва уловимую перемену. Он не стал давить, не потребовал слов. Он просто крепче прижал его к себе на мгновение, а потом медленно опустил на ноги, продолжая держать за плечи, пока тот не обрел равновесие.       — Хорошо, — сказал он тихо, и в его голосе прозвучало окончательное решение. — Значит, так и будет.       Он отпустил его, сделал шаг назад, снова став хозяином, отдающим распоряжения. Но теперь в этих распоряжениях был новый, странный смысл.       — Сегодня и завтра — отдых и подготовка по списку врача. Послезавтра — консультация с хирургом. Я все организую. Твоя задача — слушаться врачей и… пытаться не думать о плохом.       Последняя фраза прозвучала почти неловко, как попытка утешения, к которой Ричард не был привычен. Он повернулся к выходу, но задержался в дверном проеме.       — И, Рокэ… «через два месяца» — мы об этом поговорим. Когда настанет время. Не раньше.       Он вышел, оставив дверь открытой. Рокэ остался стоять посреди кабинета. Запах антисептика, холодный блеск инструментов. И невероятная, невозможная тишина, в которой отзывались слова: «Хочешь ли ты перестать болеть?»       Он медленно подошёл к окну и снова посмотрел в сад. Его ум, лихорадочно работавший все утро, теперь словно застыл. Он пытался втиснуть произошедшее в знакомые схемы: хозяин, собственность, выгода, контроль. Но схема давала сбой. Ричард вел себя нелогично. Он инвестировал в «актив», да. Но он также… спрашивал. И ждал. И говорил о «разговоре» в будущем.       Он ждет не потому, что вынужден из-за операции. Он ждет, потому что… потому что иначе это не имеет для него смысла. Эта мысль была опаснее всех остальных. Она не сулила ни безопасности, ни облегчения. Она сулила лишь новую, неизведанную форму зависимости, где границы были размыты, а правила — не прописаны. Рокэ закрыл глаза. Два месяца. Не отсрочка перед пыткой. А срок, данный на что-то другое. На что — он не знал. И эта неизвестность пугала его почти так же, как раньше пугала конкретная, предсказуемая боль.       Он глубоко вдохнул и направился к двери. У него были приказы на сегодня: отдых, подготовка. Это было просто. Это он умел. А все остальное… все остальное придется понять по ходу дела. Шаг за шагом. Как всегда. Только теперь карта местности была нарисована рукой не садиста, а человека, мотивы которого он не мог разгадать. И это делало каждый следующий шаг еще более опасным.       Рокэ лежал на узкой, но безупречно чистой больничной койке, облаченный в безликий хлопковый халат. Воздух был стерилен и холоден. Через час его отвезут в операционную. Ричард сидел рядом в простом кресле, отбросив пиджак. Он не читал, не смотрел в окно. Он просто сидел, наблюдая за Рокэ, его пальцы время от времени поглаживали его руку на одеяле — невесомо, но постоянно. Как бы отмечая связь.       Внутри Рокэ бушевал бесшумный ураган.       Сомнения. Они точили его изнутри. Операция — это не мазь на неделю. Это надолго. Ричард казался решительным сейчас, в этой тихой палате. Но что будет через неделю, когда пройдет первый шок, когда желание начнет требовать выхода? Ричард был молодым, здоровым мужчиной, который приобрел его для конкретных целей. Ожидание могло казаться романтичным жестом в момент решения, но реальность всегда грубее. Он сорвется. Он не выдержит. Или… ему надоест ждать. И тогда все это окажется напрасным. «Меня пошлют на поправку в клинику, а он найдет себе временную замену. Или… потребует альтернативу».       Альтернатива. Слова Ричарда «обойдемся без анала» висели в сознании Рокэ тяжелым, нерасшифрованным намеком. Его опыт подсказывал самые прямые трактовки. Минет. Или что-то еще, но с его участием. Ричард явно не намеревался становиться аскетом на два месяца. Значит, Рокэ должен будет обслуживать его иным способом.       Минет… Рокэ мысленно взвешивал. С одной стороны — физически легче. Нет той сокрушительной боли, разрывов, ощущения насильственного вторжения. Не нужно лежать неподвижно, стиснув зубы, пока его тело используют. Это можно пережить, отключившись. С другой — это унизительнее по-своему. Более личное, более… интимное в своем подчинении. Нужно участвовать, делать, имитировать желание или хотя бы отсутствие отвращения. Нужно контролировать рвотный рефлекс. Нужно работать. Это был другой вид труда, не пассивного страдания, а активного служения. Что лучше? Что хуже? Он не знал. Он знал только, что это будет требованием. И он должен будет выполнить его безупречно. Ричард нарушил его размышления. Он наклонился и поцеловал его в висок. Сухие, теплые губы коснулись кожи на долю секунды. Не похотливо. Почти по-родственному. Потом он провел рукой по его коротко остриженным — по требованию хирургов — тёмным волосам.       — Все будет хорошо, — сказал он тихо, и его голос звучал твердо, без тени сомнения. — Лучшие хирурги. Потом — лучший уход.       Рокэ не ответил. Он смотрел в белый потолок. Ричард говорил об операции так, будто это был ремонт дорогого автомобиля. Лучшие механики. Лучшие запчасти. И это… успокаивало. В этом был страшный, но понятный прагматизм. Ричард вкладывался в свой актив. Он не позволит «механикам» облажаться.       — Ты ничего не бойся, — добавил Ричард, и его пальцы обхватили запястье Рокэ, ощущая пульс. — Я буду здесь, когда ты очнешься.       «Зачем? — промелькнула мысль. — Чтобы убедиться, что операция прошла успешно? Чтобы сразу оценить состояние товара?»       Но действия Ричарда противоречили этой простой логике. Он не просто сидел. Он присутствовал. Его внимание было целиком на Рокэ. Он кормил его с ложки легким бульоном, когда тот не хотел есть. Он поправлял одеяло. Он целовал его в голову, в шею, в затылок — ласково, почти нежно, но с той же неизменной, властной уверенностью. Это были не ласки любовника, жаждущего страсти. Это были ласки хозяина, успокаивающего ценное, но тревожное животное перед неприятной процедурой. И в этой роли Ричард был пугающе убедителен.       Для Рокэ эти прикосновения были новой формой пытки. От них не было боли. Но они размывали границы. Они заставляли его тело, привыкшее к грубости, непроизвольно отзываться на тепло и заботу. Они сеяли в нем слабые, предательские искры чего-то, что могло быть облегчением. А потом — страх. Потому что если он начнет ждать этих прикосновений, цепляться за эту мнимую заботу, то их потеря (а она неизбежна, когда он выздоровеет и станет просто функциональным инструментом) будет новым падением. Медсестра вошла, чтобы сделать последний укол перед наркозом. Ричард не отошел. Он продолжал держать его за руку, пока игла входила в вену. Его взгляд был прикован к лицу Рокэ, будто он читал каждую микроскопическую реакцию.       — Скоро уснешь, — прошептал он, когда медсестра ушла. Препарат начал действовать, мир поплыл. — А когда проснешься… все самое плохое уже будет позади. Обещаю.       Последнее, что видел Рокэ перед тем, как тьма накрыла его с головой, было лицо Ричарда. Серьезное, сосредоточенное и… странно нежное. В нем не было ни похоти, ни нетерпения. Была та же твердая решимость, что и в кабинете врача. Решимость привести свой план в исполнение, несмотря ни на что.       И, погружаясь в небытие, Рокэ поймал себя на последней, смутной мысли: а что, если Ричард и правда не сорвется? Что, если он и правда способен ждать? И что тогда? Что тогда от него, Рокэ, будут ждать «через два месяца»? Не просто тело, а что-то еще? И готов ли он к этому «чему-то еще», если вся его стратегия до сих пор строилась на том, чтобы быть идеальной, но бездушной вещью?       Ответа не было. Только тихий, навязчивый шепот сомнения, тонущий в теплой, химической тьме.       Тьма отступала медленно, вязкая и тяжелая. Сначала вернулось ощущение тела — странное, чуждое. Не было привычной, острой боли там. Вместо нее — глухая, разлитая ломота внизу живота, ощущение инородности, онемения и давящей повязки. Наркозный туман цеплялся за сознание клочьями.       Рокэ застонал, не открывая глаз. Голос звучал хрипло и слабо даже в его собственных ушах.       — Тихо, — послышался голос прямо над ним. Низкий, твердый, знакомый. — Все кончилось. Операция прошла успешно.       Рука — большая, теплая, с четкими суставами — легла ему на лоб, проверив температуру, затем плавно скользнула в волосы, отодвигая их со лба. Прикосновение было не медицинским, а… собственнически-заботливым.       Рокэ заставил себя приоткрыть веки. Свет был приглушенным. Он был не в послеоперационной, а в палате. Более уютной. И Ричард был здесь. Сидел в том же кресле, но теперь выглядел уставшим. На нем была та же рубашка, что и до операции, смятая. Он не спал. Он ждал.       — Воды, — выдохнул Рокэ, и его губы слиплись.       Ричард немедленно наклонился, взял со столика специальную поильную трубочку и поднес ее к его губам. Рокэ сделал несколько мелких глотков прохладной воды — это было блаженство и мука одновременно, потому что глотать было больно от трубки, что была в горле во время наркоза.       — Медленно, — мягко, но непреклонно сказал Ричард, убирая трубочку, как только Рокэ сделал один глоток больше положенного.       Он снова уселся, взял его руку — ту, где не было капельницы, — и просто держал ее в своей. Не поглаживая, просто фиксируя. Связывая.       — Доктор был доволен, — заговорил Ричард ровным, отчетливым голосом, как будто докладывая. — Сказал, все прошло по плану. Теперь главное — покой и уход. Никаких резких движений. О боли скажешь сразу — будет обезболивающее. Но терпеть не нужно.       Рокэ кивнул едва заметно. Даже это движение отдавалось глухим эхом в прооперированной области. Он смотрел на Ричарда сквозь полуприкрытые ресницы. Тот выглядел… сосредоточенным. На нем лежала ответственность. Как на командире после трудного боя, когда самое страшное позади, но расслабляться рано. Не было ни намека на раздражение от вынужденного сидения здесь, ни скуки. Была полная поглощенность процессом восстановления своего пациента. Своей собственности.       Время текло медленно, пропитанное тиканьем монитора и мягкими шагами медсестры за дверью. Ричард не отпускал его руку. Иногда он вставал, чтобы поправить одеяло, проверить капельницу, смочить ему губы. Каждое движение было выверенным, практичным. Он не говорил лишних слов. Не задавал дурацких вопросов, вроде: «Как себя чувствуешь?». Он действовал.       Когда Рокэ снова начал погружаться в дремоту от остатков наркоза и обезболивающего, он почувствовал, как та же рука коснулась его щеки. Легкое, почти невесомое касание.       — Спи, — сказал Ричард, и его голос прозвучал совсем тихо, почти как в ту ночь в спальне. — Я здесь.       И Рокэ, вопреки всем внутренним предостережениям, всем своим расчетам, позволил этому голосу увести себя обратно во тьму. Потому что в этом не было выбора. Потому что в этой новой, стерильной реальности послеоперационной палаты Ричард был единственной константой. Источником воды, тишины, приказа «спи» и этой странной, незыблемой уверенности, что все идет по плану. Его плану.       Просыпаясь урывками, Рокэ каждый раз заставал его на месте. Читающим что-то на планшете, дремлющим в кресле, но всегда — в пределах досягаемости. И каждый раз, встречая его взгляд, Ричард что-то делал: поправлял подушку, давал воды, просто клал руку ему на плечо. Молчаливое подтверждение: ты под наблюдением. Ты в безопасности. Потому что я так решил.       И Рокэ, ловя себя на мысли, что начинает ждать этого следующего прикосновения, этого следующего тихого распоряжения, чувствовал, как где-то глубоко внутри трещит ледяная броня, которой он окружил себя. Не от тепла. От постоянного, методичного давления этой новой реальности, где его хозяин был не источником боли, а… хранителем. Самой строгой, самой непроницаемой тюрьмой из всех возможных. Тюрьмой, стены которой были сложены не из решеток, а из тихой заботы и неуклонной воли Ричарда Окделла.       Выписка прошла быстро и без суеты. Доктор Верн выдала кипу инструкций, которые Ричард принял с кивком, тут же перепоручив их личному помощнику. Рокэ передвигался медленно, осторожно, но уже мог ходить сам. Он сидел в кресле, пока Ричард собирал последние мелочи, и смотрел, как тот складывает в сумку даже больничный халат. Ничего не должно было остаться. Чистый разрыв.       Дорога домой прошла в тишине. Ричард не лез с вопросами, лишь изредка поглядывал на Рокэ, оценивая его бледность и напряжение. Он вел машину сам, плавно обходя малейшие неровности на дороге.       Особняк встретил их привычной прохладной тишиной. Но когда Рокэ направился к своей — вернее, к той, что считал своей — комнате на втором этаже, Ричард мягко, но неотвратимо взял его под локоть и повел в другую сторону.       — Ты будешь здесь, — сказал он, открывая дверь в свои собственные апартаменты. — Так удобнее.       У Рокэ екнуло внутри. «Удобнее» для чего? Для контроля? Для того, чтобы не тратить лишние шаги, когда понадобится его «функция»?       Так удобнее. Слова повисли в воздухе. Рокэ вошел и замер. Огромная комната, панорамное окно, и в центре — та самая массивная кровать Ричарда. Большая, широкая, с дорогим бельем. И ни намека на вторую кровать. Его взгляд метнулся по комнате. Его скромный гардероб теперь висел в открытом шкафу Ричарда, рядом с его костюмами. Его туалетные принадлежности стояли на полке в ванной. Его пространство было стерто. Его переместили в самое сердце владений хозяина.       У Рокэ внутри все похолодело и сжалось. Вот оно. Отсрочка кончилась. Операция была не милосердием, а подготовкой к новому этапу. Теперь он будет здесь, под рукой, в постели. Нет больше даже формальной дистанции. Ричард притащил его ближе для того самого. Просто «то самое» теперь из-за швов и запретов врача должно было принять другую форму.       Его мысли понеслись, лихорадочные и ужасные.       Он не будет ждать. Он не может. Сейчас же начнет. Минет. Руки. Что-то еще, что придумают в борделе для тех, кто не может принимать сзади. Будет заставлять. Каждый день. Каждую ночь. А когда швы заживут…       Рокэ чуть не задохнулся от внезапного спазма паники. Он стоял посреди комнаты, чувствуя, как пол уходит из-под ног.       — Ложись, — сказал Ричард, уже снимая пиджак. Его голос был обыденным, как будто он каждый день приглашал кого-то в свою постель. — Тебе нужно отдыхать.       Рокэ подошел к краю кровати, движения скованные. Он сел, потом медленно, преодолевая сопротивление собственного тела и ужаса, лег на самый край, отвернувшись к окну. Он слышал, как Ричард перемещается по комнате, как включается вода в ванной. Каждый звук отдавался в нем напряжением.       Позже, когда Ричард вышел из ванной в простых темных пижамных брюках, босиком, с мокрыми от воды волосами, Рокэ зажмурился, притворяясь спящим. Шаги приблизились. Кровать прогнулась под весом другого тела. Рокэ затаил дыхание.       Но насилия не последовало. Вместо этого он почувствовал, как сильная рука обвивает его талию и осторожно, но твердо притягивает к середине кровати, к теплу другого тела. Ричард прижался к нему сзади, грудь к спине, колени под колени. Его рука легла ему на живот, ладонью вниз, недвижимо и властно. Его дыхание было теплым в затылке.       — Спи, — тихо произнес Ричард прямо у него в ухе. — Если что-то заболит или понадобится — я здесь.       И все. Он не двигался. Не пытался ничего больше. Просто держал. Дышал. Был.       Рокэ лежал, окаменевший. Его разум бился в истерике. «Это прелюдия. Он усыпляет бдительность. Утром… утром он начнет. Или ночью, если я усну. Он будет ждать, пока я расслаблюсь…»       Но минуты шли, а Ричард не шевелился. Его дыхание становилось глубже, ровнее. Он засыпал. Просто засыпал, обняв его.       Рокэ не спал. Он лежал в этих объятиях, которые были не любовными, а… собственническими. Защитными. Тюремными. Он анализировал каждое ощущение: тепло, вес руки, ритм сердца за спиной. Это была новая форма контроля, куда более изощренная, чем наручники. Он был прикован к хозяину не цепью, а этой имитацией близости, этой опасной иллюзией заботы.       Рокэ лежал в объятиях Ричарда, и каждый мускул в его теле был напряжен до дрожи. Мысли метались, как загнанные звери: «Он ждет. Он терпелив, но он ждет знака, действия. Если я не проявлю инициативу сейчас, он решит, что я отказываюсь, что я неблагодарный, что я не понимаю своей роли. А потом… потом будет хуже. Надо предложить. Надо сейчас».       Собрав всю свою волю, Рокэ медленно, почти незаметно, повернулся в его объятиях, чтобы оказаться лицом к лицу. Ричард приоткрыл глаза, внимательный взгляд скользнул по его лицу в полумраке. Рокэ не встретил его глаз. Он опустил свой взгляд, его рука, лежавшая между ними, дрогнула и потянулась вниз, к поясу пижамных брюк Ричарда. Пальцы нащупали застежку, начали неловко расстегивать. Ричард не двигался, наблюдая. Но когда пальцы Рокэ, холодные и неуверенные, коснулись кожи под тканью и попытались натянуть брюки вниз, а его тело напряглось для того, чтобы сползти ниже по кровати, Ричард наконец среагировал.       Он не оттолкнул его. Он поймал его запястье одной рукой, мягко, но неотвратимо остановив движение. Другой рукой он взял его за подбородок и приподнял его лицо, заставив встретить свой взгляд.       — Что ты делаешь, Рокэ? — спросил он тихо. В его голосе не было гнева. Была какая-то усталая, почти грустная ясность.       Рокэ не ответил. Его губы были плотно сжаты, глаза огромные и пустые в темноте. Он был готов ко всему: к удару, к принуждению, к насмешке.       Но Ричард сделал нечто, от чего весь мир внутри Рокэ на мгновение остановился. Он наклонился и очень мягко, почти неслышно, коснулся его губ своими. Поцелуй был сухим, теплым, мимолетным. Никакой страсти, никакого требования. Просто… прикосновение. Он отстранился, все еще держа его за подбородок, и смотрел прямо в его глаза.       — Россио, — сказал он, и в его голосе прозвучала та же странная, неловкая нежность, что и в больнице. — Если тебе неприятно своими губами трогать даже мои губы… как ты собрался получать удовольствие от поцелуев там, внизу?       Вопрос повис в воздухе, острый и безжалостный в своей простоте. Он не спрашивал: «Зачем ты это делаешь?». Он спрашивал об ощущениях. О том, что Рокэ пытался игнорировать: о собственном отвращении, о леденящем страхе, о физической невозможности сымитировать желание.       Рокэ замер. Вся его выстроенная логика — «надо предложить, чтобы избежать худшего» — рассыпалась в прах перед этим вопросом. Он не думал об «удовольствии». Он думал о выживании. О том, чтобы просто пережить это. Чтобы угодить.       — Мне… не обязательно получать удовольствие, — выдохнул он наконец едва слышным голосом, сбивчивым шепотом. — Я… я могу просто сделать. Как надо.       Ричард закрыл глаза на секунду, как будто от какой-то внутренней боли. Потом снова открыл их.       — Я знаю, что «можешь», — сказал он тихо. — Я знаю, что тебя учили «делать, как надо», не чувствуя ничего. Но я купил тебя не для того, чтобы снова и снова натыкаться на эту пустоту.       Он отпустил его подбородок и снова обнял, притянув к себе, устроив голову Рокэ под своим подбородком. Его рука легла на его спину, начав медленные, успокаивающие поглаживания.       — Ты сейчас лечишься. Ты восстанавливаешься. Береги силы для этого. Мы все еще успеем… разобраться со всем остальным. Когда ты будешь готов. Не раньше.       Он говорил это как непреложный факт. Как план, который не подлежит обсуждению.       — А сейчас тебе нужно спать. Просто спать. Я буду рядом. Вот так.       И он продолжал гладить его по спине, ровно, монотонно, пока напряжение не начало по капле покидать тело Рокэ, смениваясь всепоглощающим изнеможением и новой порцией неразрешимых вопросов. Рокэ лежал, прижатый к его груди, слушая ровный стук его сердца. Страх отступил, оставив после себя странную, опустошенную растерянность. Ричард не хотел его насилия. Ричард хотел… чего-то невозможного. Чего-то, чего у Рокэ уже не было и, возможно, никогда не будет. И эта новая цель была страшнее любой определённости. Потому что против ожидаемого насилия можно было выстроить стену. А как защититься от того, чего ты даже не понимаешь?