Колыбельная Ноября

       Рокэ Алва. Но здесь, в квартале «Портовый бриз», он — просто Ворон. Дорогая, но сломленная вещь. Та, что когда-то стоила баснословно, а теперь продается с аукциона дешево, но с условием: можно бить.       Сознание возвращается не через пробуждение, а через боль. Резкую, пульсирующую в висках и разлитую тяжким свинцом по мышцам. Он лежит на боку на тонком матрасе, воняющем дешевым отбеливателем и чужим потом. Свет из-под занавески режет глаза. Каждое движение дается с усилием. Он медленно разгибается, оценивая ущерб. Ребра ноют — вчерашний клиент любил «борьбу». На запястьях и лодыжках — свежие ссадины от наручников. На внутренней стороне бедра — синяк в форме отпечатков пальцев. Все по плану. Ничего серьезного. Ничего смертельного.       Он подходит к общему зеркалу в сырой, покрытой плесенью ванной. Смотрит на свое отражение. Черные волосы, когда-то безупречные, теперь тусклые и давно не стриженные. Синие глаза, которые называли «ледяными» или «бездонными», теперь просто пустые. В них нет ни ярости, ни отчаяния. Только расчетливая, животная осторожность. Он быстро умывается ледяной водой, скрывая легкую дрожь. Не от холода. От унижения, которое он уже научился не чувствовать. Чувства — роскошь. У него есть только факты: сломанное ребро (возможно, трещина), нужно беречься; охрана сменилась в 6 утра, сейчас дежурит Толстяк Гектор — ленив, но злопамятен; сегодня вечером его забронировал «постоянный» — тот, что работает в мэрии и носит кольцо с гербом Манриков. Значит, будет не просто насилие, а унизительная игра. Нужно будет терпеть дольше.       Распорядок. Завтрак — холодная овсянка и чай из пакетика. Осмотр хозяйки, мадам Люсьен. Она не трогает его сама — он слишком ценен как эксклюзивный товар для особых гурманов. Но ее пальцы, унизанные безвкусными кольцами, щипают его подбородок, заставляя смотреть в глаза.       — Ворончик, сегодня у тебя важный гость. Будешь мил — получишь таблетку. Будешь дергаться…       Она не договаривает. Он знает. Либо карцер в подвале — сырая темная яма, где он провел первую неделю, пока его «ломали», — либо «коллектив». Когда его отдают на растерзание всей охране. Он молча кивает. Это его язык теперь. Язык жестов, покорного наклона головы, отсутствующего взгляда.       После осмотра — уборка. Он моет полы в коридоре, на коленях, тряпкой. Охрана смеется, швыряет в него окурки. Он не реагирует. Его мозг работает в другом режиме. Он составляет карту: где камеры (их мало, экономят), где слепые зоны, когда вывозят мусор (19:30, задний двор, ворота на пять минут открываются). Он изучает привычки, слабости, связи. Он — Первый Маршал в осажденной крепости своего тела. И эта крепость пала, но война еще не проиграна. Пока он может думать — он жив.       Его готовят. Заставляют принять душ, бреют. Одевают не в привычную дешевую робу, а в черные шелковые шорты. Знак особого статуса. Знак особого унижения. Мадам Люсьен лично приносит тонкий грим, чтобы скрыть синяк под глазом. «Ты должен быть красивым. Разбитым, но красивым. Это они любят». Он смотрит куда-то в пространство над ее плечом, пока ее пальцы втирают тональный крем. Его мысли далеко. Он вспоминает запах моря с Марикьяры. Холодную сталь рапиры в руке. Глаза Ричарда Окделла, полные сначала ненависти, потом растерянного доверия… Он глушит воспоминания. Они — та же боль, только изнутри. И от них нет таблеток.       Гость приходит раньше. Тот самый, из мэрии. У него мягкие, влажные руки и запах дорогого одеколона, который не может перебить сладковатый запах разложения. У него с собой чемоданчик. Рокэ знает, что там. Инструменты. Игрушки.       Процедура отработана. Комната. Яркий свет, направленный на кушетку. Клиент любит видеть все. Любит комментировать. Его голос — противный шепот, полный фальшивого сожаления и неподдельного возбуждения.       — Ну что, герцог? Как поживает Повелитель Ветра в нашем скромном заведении? Слышал, тебя вчера немного помяли. Ничего, я сегодня буду… аккуратнее.       Ложь. Он не будет. Рокэ молчит. Молчание — его последнее оружие. Он отключается. Его сознание уплывает в темный угол комнаты, на потолок, в трещину на штукатурке. Он наблюдает за происходящим с ним как со стороны. Боль — это просто данные для обработки. Унижение — тактическая информация о враге. Этот любит, когда жертва сжимает зубы, но не кричит. Значит, нельзя давать ему этого. Нужно… издавать правильные звуки. Ровно на грани. Чтобы клиент чувствовал себя победителем, но не взбесился от ярости из-за полного безразличия. Это высшая математика страдания. И Рокэ Алва — гений в этой дисциплине.       Клиент уходит, уставший, довольный. Бросает на тумбочку пачку купюр и отдельно — две таблетки. Обезболивающее и… что-то еще. То, что вызывает сон без сновидений. Рокэ смотрит на них. Обезболивающее он спрячет. Разломит пополам, будет использовать, когда станет невмоготу. Вторую таблетку… вторую он, возможно, примет. Потому что иногда пустота — единственное убежище.       Мадам Люсьен заходит, забирает деньги, оставляет одну таблетку. «На сегодня хватит». Она знает, что полностью ломать его нельзя. Товар должен держать форму.       Он стоит под ледяным душем, смывая с себя чужие прикосновения, запах, ощущение. Вода жжет свежие царапины. Он смотрит на струи, стекающие по его телу, и в его глазах, пустых и синих, как осколок льда в темноте, на секунду вспыхивает не боль и не отчаяние. А холодная, нечеловеческая ярость. Та, что копится по капле, как яд. Та, что не имеет выхода здесь и сейчас.       Он вытирается грубым полотенцем. Возвращается в свою каморку. Ложится на матрас, поворачиваясь лицом к стене. Снаружи слышны смех, музыка, шаги. Жизнь борделя не замирает.       Его день закончен. Завтра начнется новый. Одинаковый. Но он выжил сегодня. И этого пока достаточно.       Его последняя мысль перед тем, как сознание погрузится в химическую тьму таблетки, не о свободе или мести. Она предельно проста и прагматична, как все его мысли теперь: «Завтра мусоровоз. Ворота открываются на 300 секунд. Охрана — Гектор и новый, щуплый. У нового кашель. Нужно будет просчитать дистанцию…»       И в этой мысли, в этом крохотном, ничтожном тактическом плане на завтра — теплится все, что осталось от Рокэ Алва. Не сломанная воля. Воля — это роскошь. Остался инстинкт. Инстинкт хищника в капкане. Инстинкт выжить, чтобы когда-нибудь, когда представится шанс, разорвать глотку каждому, кто к этому причастен. Он еще не знает как. Но он начинает с малого. С подсчета секунд.

***

      Рокэ стоял в коридоре в ожидании «нового клиента». Мадам Люсьен сказала, что богатый юнец из «старой аристократии» хочет чего-то особенного, но неопределенного. «Будь послушным, но не слишком разбитым. Он, кажется, сентиментальный». Рокэ воспринял это как новый тип задачи. Сентиментальные могли быть опаснее садистов — их ожидания были туманны, их легко было разочаровать, и тогда они превращались в озверевших детей. Дверь открылась. Он вошел, опустив взгляд, отработанным движением встав у стены, принимая позу покорного ожидания. У него был взгляд, остановившийся на полу в полуметре от туфель гостя. Дорогие, но не вычурные туфли.       — Эр… — голос сорвался. Молодой, напряженный. Знакомый.       Рокэ медленно поднял взгляд. По щиколоткам. По строгим брюкам. По пальто из тонкой шерсти. Дошел до лица.       Ричард Окделл.       Он выглядел… не триумфатором. Он выглядел больным. Лицо было серым от напряжения, губы плотно сжаты, а в широко раскрытых серых глазах бушевала буря из шока, неверия и чего-то дико болезненного. Он не ухмылялся. Он, казалось, не дышал.       — Эр Алва… — имя сорвалось с его губ шепотом, полным настоящего ужаса.       Рокэ не отреагировал. Внутри все превратилось в лед. Это хуже. В тысячу раз хуже. Видеть его в этом состоянии для Ричарда — значит видеть полное крушение всего святого. И Ричард, со своей черно-белой честью, либо сломается, либо попытается это святое «исправить» самым непредсказуемым образом.       Рокэ, не поднимая глаз, почувствовал этот взгляд. Так. Значит, так. Это не сентиментальный спаситель. Это молодой хищник, который пришел за трофеем. Пришел именно за этим: за тем, чтобы владеть тем, кто был когда-то недосягаем. Секс здесь был не оправданием, а сутью. Но формой власти.       Ричард шагнул ближе. Его рука поднялась — не для удара, не для грубого захвата. Она дрожала. Он медленно, будто боясь обжечься, коснулся кончиками пальцев спутанных черных волос Рокэ. Провел по виску, вдоль линии скулы, коснулся основания шеи. Прикосновение было легким, почти невесомым, затем твердым, властным. Не ласковым, но и не грубым. Он провел ладонью от макушки к затылку, опустил пальцы на шею, почувствовал пульс под кожей. Потом поднял руку и взял Рокэ за подбородок, заставив поднять голову. Заставил встретить свой взгляд.       Правила подсказывали: ответить на прикосновение. Прижаться к ладони, издать тихий звук, симулировать благодарность за «ласку». Но что-то удержало его. Он остался неподвижным, позволив той дрожащей руке скользить по своей коже, как по мраморной статуе. Его собственный взгляд был пуст и направлен куда-то в пространство за плечом Ричарда. Полная капитуляция. Даже на такую странную, неагрессивную демонстрацию власти у него не осталось ответа.       Ричард вдруг резко отдернул руку, словно его ударило током. Он сжал ее в кулак, прижал к груди. Его лицо исказила гримаса боли.       — Я… — он не закончил. Развернулся и почти выбежал из комнаты, хлопнув дверью.       Рокэ остался стоять. Логика говорила: Он ушел. Испугался. Сейчас вернется мадам с охраной, потому что он заплатил за час, а услугу не получил. Будет наказание. Он начал подсчитывать вероятности и готовиться к худшему.       Но худшее не пришло. Пришло нечто невообразимое.       Через пятнадцать минут дверь снова открылась. Вошел Ричард. За ним виновато топталась мадам Люсьен с пачкой бумаг в руках. Ричард выглядел иначе. Бледность осталась, но в глазах появилась какая-то дикая, отчаянная решимость. Он больше не смотрел на Рокэ с ужасом. Он смотрел на него как на цель.       Не говоря ни слова, Ричард сдернул с плеч свое собственное дорогое кашемировое пальто. Потом подошел к Рокэ и, не спрашивая разрешения, набросил его ему на плечи. Ткань была теплой от тела Ричарда и пахла его парфюмом, дорогим и чуждым. Рокэ инстинктивно вздрогнул и попытался отстраниться — любое резкое движение клиента могло быть прелюдией к насилию. Но Ричард его удержал, запахивая полы пальто и застегивая верхнюю пуговицу у самого горла. Движения были не грубыми, но непререкаемо властными.       — Все кончено, — тихо, но очень четко сказал Ричард, глядя ему прямо в глаза. — Я закончил. С этим местом. Сейчас. Ты больше здесь не останешься ни на секунду.       Потом произошло то, к чему Рокэ был совершенно не готов. Ричард наклонился, просунул одну руку ему под колени, другую — за спину и, сгребя в охапку, поднял его на руки. Рокэ, несмотря на истощение, был нелегким, но Ричард поднял его без видимых усилий, порывистой силой отчаяния. Он прижал его к себе, закутанного в пальто, как ребенка.       Рокэ замер. Все его тактики, все расчеты рассыпались в прах. Это не вписывалось ни в один сценарий. Его нос почти уткнулся в шею Ричарда. Он чувствовал бешеный пульс под кожей, слышал прерывистое дыхание. Он был беспомощен в самом буквальном смысле.       Не обращая внимания на бормотание мадам и не глядя по сторонам, Ричард пронес его по коридорам, мимо онемевшей охраны, через черный ход прямо к своему внедорожнику. Шофер уже стоял у открытой двери, лицо — каменная маска профессионального равнодушия.       Ричард бережно, почти нежно, усадил Рокэ на заднее сиденье, все еще закутанного в пальто, сам сел рядом и скомандовал:       — Домой. Быстро.       Машина тронулась. Портовые огни поплыли за окном.       В салоне стояла гробовая тишина, нарушаемая только шумом двигателя. Рокэ сидел, не двигаясь, смотря перед собой. Его мозг, наконец, начал перезагружаться, пытаясь осмыслить произошедшее.       Он не купил час. Он купил меня целиком. Он… вынес. На руках. Как вещь. Как трофей? Как спасенную собаку?       Ричард не смотрел на него. Он смотрел в окно, сжимая и разжимая кулаки.       — Я не позволю тебе вернуться туда. Никогда, — проговорил он больше для себя, чем для Рокэ. — Ты будешь у меня. В безопасности. Все закончилось. Ты слышишь? Все.       В его голосе звучала не столько жестокость хозяина, сколько маниакальная убежденность. Он не спрашивал, хочет ли Рокэ этого. Он декларировал. Он совершил рыцарский подвиг в своем воображении. Спас принцессу из башни. Только принцесса была сломанным мужчиной в борделе, а рыцарь — его бывшим оруженосцем, который только что купил его навсегда.       Рокэ медленно перевел взгляд на профиль Ричарда. На напряженную линию челюсти, на взгляд, полный мрачной решимости.       Новый анализ. Мгновенный.       Оценка: Ричард Окделл. 20 лет. Владелец. Мотивация: влечение, трансформированное во владение. Цель: сексуальная собственность. Угрозы: ревность, чувство собственничества, возможная жестокость от разочарования. Преимущества: молод, эмоционален, но не истеричен. Не садист по натуре. Предпочитает контроль через обладание, а не через причинение боли ради боли. Условия: его дом — несомненно лучше этого ада. Один клиент в день вместо десяти. Отсутствие изощренного насилия (фистинг, удушение, БДСМ-практики с причинением увечий) — высокая вероятность. Задача хозяина: обеспечить «безопасность». Исключить угрозу возврата в прошлое. Поведенческий паттерн хозяина: импульсивный. Действует на мощной волне эмоций (шок, жалость, искаженное чувство долга). Нуждается в подтверждении правильности своего поступка.       Стратегия выживания: полная пассивность. Не провоцировать. Не пытаться понять или обсуждать. Принять новую роль без сопротивления. Быть «спасенным». Позволить Ричарду выстроить вокруг него свою новую реальность, где он — благородный спаситель. Это даст кров, пищу, время. И время — единственный настоящий ресурс.       Рокэ отвел взгляд и прижался лбом к холодному стеклу. Пальто Ричарда было слишком большим и слишком теплым. Оно пахло свободой, которой не было. Оно пахло новой, очень странной клеткой.       Но клеткой с одним сторожем. Сторожем, который только что пронес его на руках, как самое хрупкое сокровище. И это меняло все. Теперь его выживание зависело не от умения угождать извращенным фантазиям, а от умения быть этим «сокровищем». Быть тем, кого нужно было спасать. Даже если это спасение было другой формой плена.       Он закрыл глаза. Усталость накрыла его волной. Впервые за долгое время — не после побоев, а просто так. Потому что бдительность, хоть на миллиметр, можно было ослабить. Потому что тот, кто его держал, пока не хотел причинять боли. Он хотел чего-то гораздо более сложного. И с этим можно было работать.       Хозяин: Ричард Окделл. Молод, но не глуп. Владеет ситуацией. Его желание — обладание, секс, контроль, но без излишнего садизма. Это оптимальный вариант.       Задача Рокэ: стать идеальной собственностью. Безупречной во всем: в послушании, в готовности, в умении предугадывать желания. Физически — поддерживать себя в форме, скрывать последствия старых травм, быть привлекательным. Эмоционально — быть податливым, но не навязчивым; отзывчивым на прикосновения, но не инициативным без разрешения. Не проявлять ни страха, ни отвращения, ни — что самое опасное — своей прежней личности.       Ключевая цель: ни при каких обстоятельствах не быть возвращенным. Одна ошибка, одна неверная реакция — и он может оказаться обратно в аду, где его разорвут на части за то, что его отвергли. Ричард — его единственный шанс на выживание в приемлемых условиях.       План на ближайшее время: изучить привычки Ричарда до мелочей. Вкусы в еде, вине, музыке. Распорядок дня. Что его возбуждает, что успокаивает. Стать для него самым совершенным, самым удобным любовником, какого только можно представить. Чтобы мысль о том, чтобы избавиться от него, даже не возникала.       Машина остановилась у высоких ворот особняка Окделлов. Особняк Окделлов был тихим и холодным, как склеп. Ричард внёс Рокэ через боковой вход прямо на второй этаж, в большую ванную комнату, смежную со спальней. Он опустил его на ноги на мягкий ковёр, но руки ещё секунду держал под локтями, будто убеждаясь, что тот не упадёт.       Ванная была огромной: мрамор, никелированные смесители, глубокая ванна на львиных лапах и просторная душевая кабина за матовым стеклом. Всё сияло стерильной чистотой. Это был мир, диаметрально противоположный липкой кабинке в «Портовом Бризе». Ричард отступил на шаг, смотря на Рокэ, всё ещё закутанного в его пальто. Глаза его были тёмными, нечитаемыми.       — Тебя нужно вымыть, — констатировал он. Его голос звучал ровно, но в нём слышалось напряжение. — Отсюда. От всего этого.       Он сделал паузу, как будто обдумывая следующий ход. Потом спросил, и в его тоне промелькнула странная, вымученная учтивость:       — Ты хочешь, чтобы это сделал я? Или… позвать кого-то из служанок?       Вопрос висел в воздухе. Ричард предлагал выбор. Иллюзию выбора. Рокэ мгновенно проанализировал оба варианта.       Вариант 1: Ричард. Позволить новому хозяину раздеть, помыть, осмотреть каждую часть тела. Продемонстрировать полное подчинение с самого начала. Укрепить его чувство собственности. Риск: слишком много, слишком скоро. Рокэ был на грани. Физически — истощён. Морально — его защитная броня дала трещину в момент, когда его вынесли на руках. Ещё одно интимное, властное вторжение именно сейчас могло спровоцировать срыв. А срыв — это слабость. Слабость — это разочарование.       Вариант 2: служанка. Нейтральный агент. Профессионал. Без эмоциональной нагрузки. Это давало передышку. Шанс прийти в себя, отстроить защиту заново. Риск: обидеть Ричарда. Оттолкнуть его предложение «заботы». Показаться недостаточно преданным, недостаточно «его».       Рокэ сделал выбор. Он медленно, чуть заметно, потупил взгляд. Его голос, когда он заговорил, был тихим и слегка хриплым, но не дрожал.       — Я… пожалуй, служанку. Если можно. Я…       Он не закончил, давая Ричарду самому додумать причину: слишком слаб, слишком грязен, не хочу обременять тебя.       Он увидел, как челюсть Ричарда напряглась. Миг разочарования, даже досады, промелькнул в его глазах. Он хотел быть единственным. Хотел контролировать каждый аспект. Но он кивнул, коротко и резко.       — Как знаешь. Я распоряжусь. Одежда в шкафу. Выйдешь — надень что-нибудь.       Ричард развернулся и вышел, закрыв за собой дверь в спальню. Щелчок замка не прозвучал. Он оставил дверь незапертой. Мелкий, но значимый знак: ты не в клетке. Пока.       Рокэ остался один. Он медленно стянул с плеч пальто, сложил его аккуратно на табурет. Потом просто стоял, прислушиваясь к тишине. Тишина здесь была другой — густой, богатой, без фонового гула борделя, криков и смеха.       Он подошёл к раковине, опёрся руками о холодный мрамор и посмотрел в зеркало. Знакомое лицо с пустыми глазами. Он набрал в ладони ледяной воды, умылся, смывая с лица тонкий слой грима и чужой пот. Потом начал раздеваться. Движения были механическими. Шёлковая сорочка упала на пол. Он оставил её там. Больше она ему не понадобится.       Он осмотрел своё тело при ярком свете. Синяки, ссадины, старые шрамы и новые. Он был худ, но не истощён до дистрофии — его берегли как дорогой товар. Мускулатура ещё угадывалась под кожей. «Нужно будет восстановить форму, — отметил он про себя. — Чтобы быть привлекательным».       Раздался тихий стук в дверь.       — Войдите, — сказал Рокэ ровным голосом, не оборачиваясь.       Вошла девушка. Лет восемнадцати. Строгое чёрное платье горничной, белый фартук. Темные волосы, убраны в тугой пучок. Лицо — миловидное, но без эмоций, маска профессиональной отстранённости. В её руках — большие, мягкие полотенца, мочалка, флаконы с гелем и шампунем.       — Меня зовут Марианна, месье. Герцог приказал помочь вам.       Она не смутилась его наготы. Не проявила ни любопытства, ни жалости. Она была частью обстановки. Идеально. Рокэ кивнул.       — Душ, пожалуйста.       Он шагнул в душевую кабину. Марианна ловко отрегулировала воду — тёплую, почти горячую, — сняла свой передник, повесила его на крючок и… к удивлению Рокэ, ловко и быстро скинула поверх платья туфли и чулки, закатала рукава. Но на этом не остановилась. Она расстегнула несколько пуговиц на лифе платья, стянула его через голову, оставшись в одной простой нижней сорочке, которая тут же промокла бы. Вместо этого она просто сложила платье поверх передника.       Рокэ наблюдал за этим без комментариев. Видимо, так было удобнее работать. Или такова была неписаная инструкция — обеспечить максимальный контакт, но без намёка на интимность со стороны прислуги. Она была инструментом.       Марианна вошла под струи воды рядом с ним. Она была чуть ниже его плеча. Взяв гель, она начала мыть его спину. Её движения были уверенными, тщательными, но не личными. Как моют лошадь или большую собаку. Она обрабатывала каждый сантиметр, смывая запах борделя, дешёвого мыла, чужих прикосновений. Она намылила его волосы, массируя кожу головы сильными пальцами — это было первое за долгое время прикосновение, которое не преследовало цели причинить боль или унизить. Оно было… функциональным. И от этого — почти невыносимым в своей простоте. Рокэ стоял, подавшись вперёд, упираясь ладонями в кафельную стену, позволяя ей делать свою работу. Он закрыл глаза. Вода текла по его лицу. Он не думал ни о чём. Он просто существовал. Была вода, была боль в мышцах, были уверенные руки, смывающие грязь. Никаких мыслей о будущем, о Ричарде, о стратегии. Только здесь и сейчас. Минута за минутой.       Марианна промыла шампунь, взяла мочалку и прошлась по его рукам, груди, животу, ногам. Всё так же методично. Она не задерживалась на шрамах, не задавала вопросов. Когда она мыла его между ног, её прикосновения были быстрыми, клинически чистыми. Ни намёка на что-то ещё.       Наконец, она выключила воду. Обернула его в огромное, тёплое полотенце и принялась вытирать. Вторым, меньшим полотенцем она вытерла ему волосы.       — Всё, месье. Если позволите, я принесу одежду.       Рокэ кивнул, всё ещё закутанный, чувствуя, как по телу разливается непривычная, почти головокружительная чистота. Марианна быстро надела свою мокрую сорочку и поверх — платье, собрала мокрые полотенца и вышла, оставив дверь в душевую приоткрытой.       Через минуту она вернулась с аккуратной стопкой одежды: мягкие темные лёгкие брюки из хлопка и просторная серая рубашка из тонкой шерсти. Ни нижнего белья, ни носков. Видимо, Ричард счёл это излишним или просто не додумался. Или посчитал, что так проще для доступа.       — Герцог ожидает вас в спальне, когда вы будете готовы, — сказала Марианна и, кивнув, исчезла.       Рокэ медленно оделся. Ткань была мягкой и приятной на коже. Он вышел из ванной в спальню. Ричард стоял у камина, в котором уже потрескивали дрова. Он повернулся. Его взгляд оценивающе скользнул по Рокэ, по свежей одежде, по влажным тёмным волосам.       — Чище, — произнёс он, и в его тоне было удовлетворение. Он подошёл ближе, на расстояние вытянутой руки. — Ты устал?       Это был не вопрос о самочувствии. Это был вопрос о готовности к выполнению обязанностей.       Рокэ встретил его взгляд и дал единственно верный ответ. Он медленно опустился на колени на ковёр перед камином, в той самой позе, которую он занимал в борделе, но теперь — в чистой одежде, в тепле, перед единственным человеком, от которого теперь зависела его жизнь.       — Я готов служить, эр Окделл, — сказал он тихо, но чётко.       Он не просил пощады. Он заявлял о своей функции. Это было то, что Ричард хотел услышать. И Рокэ дал ему это. Первый платёж по новой, страшной, но единственно возможной сделке.