Колыбельная Ноября

      Рука Ричарда продолжала мерные, успокаивающие поглаживания по спине Рокэ. Дыхание в темноте выровнялось, напряженные мышцы под ладонью начали понемногу смягчаться. Ричард чувствовал, как тает лед, сковавший тело рядом с ним. Он выждал, пока ритм сердца Рокэ не замедлится, почти слившись с его собственным.       — Россио, — тихо произнес он, и его губы почти коснулись его виска. Голос был задумчивым, без давления. — А что тебе вообще… нравится? В постели?       Вопрос прозвучал так невинно, так буднично, что у Рокэ не сработали привычные фильтры. Он был на грани сна, обезоружен этой странной, теплой безопасностью. И правда, которую он носил в себе как самый постыдный, ненужный секрет, сорвалась с губ сама, тихим, усталым выдохом:       — Ничего. Мужчины… они мне не нравятся. Никогда не нравились.       Он сказал это не с вызовом. Констатация факта. Как если бы сказал, что не любит брюссельскую капусту. Просто — нет.       Ричард замер. Его рука остановилась на середине спины Рокэ. Тишина в комнате стала вдруг плотной, звенящей. Рокэ почувствовал, как изменилось дыхание за его спиной — стало чуть резче, прерывистее. «Вот оно, — мелькнуло у него в остывающем сознании. — Теперь он всё поймёт. Поймёт, что купил брак. Что я обман. Теперь… теперь будет ярость. Или отвращение».       Но ярости не последовало. Через несколько секунд абсолютного, оглушительного молчания Ричард выдохнул. Длинно. И в этом выдохе был не гнев, а… ошеломление. Растерянность. Как будто пазл в его голове наконец сложился, но картинка оказалась совсем не той, что он ожидал. Потом он заговорил. Голос его был тихим, обдумывающим каждое слово.       — Не нравятся мужчины… — повторил он, как бы пробуя эту фразу на вкус. — Ну что ж.       Он снова начал гладить его по спине, но теперь движение было другим — более осознанным, почти нежным.       — Это не страшно, знаешь ли? — сказал он, и в его тоне снова появилась та самая странная, прагматичная нежность. — Мужчины вообще — это одно. А я — это я.       Он приподнялся на локте, заставив Рокэ перевернуться и снова встретить его взгляд в полумраке. Его серые глаза были серьёзными и очень спокойными.       — Главное не в том, нравятся ли тебе мужчины. Главное, чтобы тебе понравился я. Конкретно я. А уж для этого… — он сделал крошечную паузу, и в уголках его губ дрогнуло что-то, похожее на твёрдую, безжалостную решимость, — я приложу все усилия.       Он наклонился ближе. Рокэ замер, ожидая поцелуя в губы, требования, знака. Но Ричард лишь мягко коснулся губами кончика его носа — лёгкое, почти детское прикосновение.       — Тем более, — прошептал он, его дыхание было тёплым на его коже, — у нас теперь целых… сколько там? Два месяца. Чтобы ты меня захотел. Два месяца — это очень много времени, Россио.       Он снова улегся, притянув Рокэ к себе, уже не как собственник, а как… стратег, взявшийся за самую сложную и интересную задачу в своей жизни.       — А теперь спи. Все остальное подождет.       Рокэ лежал, прижатый к нему, и его мозг, уже почти отключенный для сна, пытался осмыслить услышанное. Это было не отвержение. Это был… новый вызов. Ричард не отчаялся и не разозлился. Он переформулировал цель. Он не просто хотел обладать телом. Он хотел зажечь в нем желание. Лично к себе. И дал на это срок. Два месяца.       Это было безумием. Это было страшнее любой определенности. Потому что это значило, что Ричард не отступит. Он будет пытаться. Каждый день. Этими странными ласками, этими разговорами, этой невыносимой, тихой настойчивостью. Он будет пытаться сделать то, что не удавалось никому и никогда — заставить Рокэ Алву захотеть.       И самое ужасное было, что у Рокэ не было ни малейшего представления, как защититься от этого. От атаки, которая выглядела как забота, а целью имела не подчинение тела, а капитуляцию самой его сути. Он закрыл глаза, пряча лицо в подушку, и впервые за долгое время почувствовал не страх перед болью, а леденящий ужас перед этой тихой, неумолимой осадой.       Третий день после операции. Рокэ мог с трудом передвигаться по комнате, но Ричард настоял, чтобы он спустился в столовую к полднику. «Нужно понемногу возвращаться к нормальной жизни, Россио. И к нормальной еде».       Когда Рокэ, бледный и осторожно переставляющий ноги, вошёл в столовую, Ричард уже сидел за столом. Он отложил газету и поднялся, подойдя к одному из стульев у длинного стола. Рокэ замер, ожидая указаний, куда сесть.       Но Ричард просто взял с соседнего кресла небольшую пуховую подушку в шелковом чехле и аккуратно положил ее на сиденье стула.       — Садись. Так будет мягче, — сказал он просто, как будто это было само собой разумеющимся.       Рокэ сел, ощущая под собой непривычную мягкость, смягчавшую давление на больное место. Он не мог вспомнить, чтобы кто-то когда-либо так о нем заботился.       На столе перед Ричардом стояла массивная чашка с дымящимся черным чаем и тарелка с золотистыми печеньями, щедро посыпанными кристалликами сахара.       — Я обожаю имбирные, — заметил Ричард, отламывая кусочек. — Они такие… с характером.       Перед Рокэ же поставили большую кружку зеленого чая и отдельную тарелку. На ней тоже лежало печенье, но более бледное и, как Рокэ сразу заметил, без щедрой сахарной крошки и с едва заметными вкраплениями имбиря. Рядом стояло еще несколько небольших тарелочек: тертая морковь с яблоком, пюре из запеченной тыквы, что-то вроде легкого овощного суфле.       — Доктор Верн оставила список, — пояснил Ричард, следуя за его взглядом. — Ничего острого, соленого, жирного, тяжелого для переваривания. Клетчатка, легкие белки, много жидкости. Я попросил повара приготовить часть печенья почти без имбиря — все-таки полдник должен быть немного праздником, правда?       Рокэ молча кивнул, беря в руки свое бледное печенье. Оно было теплым, мягким, с едва уловимым, нежным вкусом. Он ел медленно, запивая теплым, почти безвкусным зеленым чаем, и слушал, как Ричард с наслаждением хрустит своим острым лакомством. Контраст был настолько явным, настолько… продуманным, что Рокэ снова почувствовал ту же смутную тревогу. Такое внимание к деталям пугало. Оно означало, что за ним наблюдают, что его потребности изучают. И если изучают, то рано или поздно начнут использовать.       Когда они закончили, Ричард отодвинул свою чашку и жестом подозвал его к дивану у камина. Рокэ, осторожно встав, подошел и замер в нерешительности. Ричард улыбнулся и мягко потянул его за руку, усаживая к себе на колени боком. Рокэ напрягся, но сопротивляться не посмел.       — Тебе, наверное, еще зябко, — заметил Ричард и, не повышая голоса, попросил горничную принести плед. Когда мягкая шерстяная ткань оказалась у него в руках, он тщательно укутал Рокэ, как ребенка, оставив на свободе только руки и голову. — Вот так. Устраивайся поудобнее.       Потом он начал говорить. Спокойно, методично перечисляя, что можно есть в ближайшие недели: различные каши, паровые котлеты, запеченные овощи, кисели. Он говорил о важности режима, о том, что нельзя пропускать приемы пищи. И посреди этого монолога, положив руку Рокэ на плечо и медленно поглаживая его через плед, он спросил:       — А что из всего этого ты любишь? Может, есть что-то особенное?       Рокэ растерянно моргнул. Его спрашивали о предпочтениях. В еде. Как будто они имели значение.       — Я… не знаю, — честно выдохнул он. В борделе еда была просто топливом, часто скудным и невкусным. До этого…прошлые воспоминания стерлись.       — Ничего, — Ричард не стал настаивать. — Тогда будем пробовать. И ты мне скажешь, что понравилось, а что нет. Договорились?       Его рука, гладившая плечо, спустилась ниже, под плед, коснувшись боковой части груди Рокэ сквозь тонкую ткань рубашки. Движение было легким, почти невинным, но Рокэ вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза широко распахнулись от животного страха — сейчас, здесь, на коленях, после еды…       Ричард тут же убрал руку, подняв ее обратно на плечо поверх пледа. Его лицо стало серьезным.       — Прости. Я не хотел тебя напугать, — он покачал головой, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на досаду на себя. — Это просто… привычка. Ты так близко. И ты… пахнешь печеньем и безопасностью. Это сбивает с толку. Я больше не буду.       Он продолжил гладить его по плечу, но теперь только поверх пледа, строго и сдержанно. И снова Рокэ оказался перед неразрешимой загадкой: Ричард, казалось, искренне сожалел о своем жесте. Он не стал давить, не стал обвинять его в излишней пугливости. Он просто… отступил. Уважил его немой, панический протест.       Рокэ сидел, укутанный в теплый плед, на коленях у человека, который заказал для него специальное печенье, подложил подушку, укрыл от холода и только что извинился за случайное прикосновение. Это было настолько далеко от всего, что он знал, что мозг отказывался это обрабатывать. Единственное, что оставалось — это сидеть неподвижно, чувствовать тепло другого тела сквозь ткань брюк и слушать тихий, мерный голос, рассказывающий о диетических суфле и паровых тефтелях, как будто в этом и заключался смысл их странного совместного существования.       После полдника, когда Рокэ начал клевать носом, сидя в пледе на коленях у Ричарда, тот мягко потрепал его по волосам.       — Спать хочешь? Давай лучше поваляемся в кровати, м-м? Посмотрим кино. Так и время пройдет, и отлежаться можно.       Рокэ кивнул, слишком уставший и ошеломленный обилием новых впечатлений, чтобы сопротивляться. Ричард помог ему подняться, снова подхватил подушку со стула, и они медленно поднялись в спальню. Спальня Ричарда была огромной, с камином и огромной кроватью. У противоположной стены на низкой тумбе стоял широкий телевизор. Ричард усадил Рокэ на край кровати, аккуратно помог ему снять тапочки, а потом сам лег, прислонившись к горке подушек, и притянул его к себе. Не в порыве страсти, а просто чтобы было удобно. Рокэ оказался полулежа у него на боку, голова на его плече, ноги вытянуты вдоль кровати.       — Что будем смотреть? — спросил Ричард, беря пульт. Он выбрал какой-то старый, красивый фильм про путешествия — без резких звуков, драк и жестокости. Просто виды природы, тихая музыка, неторопливый сюжет. Рокэ лежал, укутанный в тот же плед, и смотрел. Тело его постепенно расслаблялось в непривычной, но теплой и безопасной близости. Он то прижимался к Ричарду, ища больше тепла, то отворачивался на другой бок, свернувшись калачиком, когда смущение или остатки страха брали верх. Ричард не комментировал это, лишь иногда поправлял плед, если тот сползал.       Посреди первого фильма Ричард нажал кнопку звонка и тихо попросил горничную принести поднос с нарезанными фруктами — яблоками, грушами, бананом — и свежий кувшин теплой воды с лимоном.       — После операции нужно много пить, — объяснил он Рокэ, наливая воду в стакан. — Помогает тканям восстанавливаться. И фрукты — витамины.       Рокэ молча пил воду и ел предложенные кусочки фруктов. Они были сладкими, сочными, и это тоже казалось частью какой-то нереальной, слишком мягкой сказки.       Когда кончился первый фильм, Ричард, не спрашивая, включил второй — такой же спокойный. К его середине Рокэ уже почти не контролировал себя, его веки слипались, дыхание становилось глубоким и ровным. Он дремал, чувствуя через сон ритмичное движение руки Ричарда, которая гладила его по волосам или по спине через плед.       Когда фильмы закончились и в комнате воцарилась тишина, нарушаемая только потрескиванием дров в камине, Ричард осторожно потряс его за плечо.       — Россио, пора. Нужно принять душ перед сном. Гигиена важна.       При словах «душ» Рокэ мгновенно проснулся, и в его глазах вспыхнул знакомый, дикий страх. Душ означал раздевание, уязвимость, близость воды и… возможное присутствие других.       — Тебя нужно вымыть, Россио, — сказал он мягко, но твердо. — Гигиена важна для заживления.       Рокэ внутренне съежился. Мытье в борделе всегда было либо быстрым и унизительным актом перед клиентом, либо болезненной процедурой после, когда его оттирали грубыми мочалками, не обращая внимания на боль. Он машинально ожидал худшего. Ричард, видя его напряжение, добавил:       — Ты еще слаб, сам не справишься. Хочешь, чтобы я помог? Или позвать Марианну?       Выбор. Всегда этот выбор. Рокэ быстро проанализировал. Ричард — это риск. Неизвестность, слишком близкая, слишком интимная на фоне свежих, ноющих швов. Он вспомнил ту самую Марианну — ее профессиональную, безличную чистоту в первый день. Она была безопаснее. Он едва заметно потупил взгляд.       — Марианна… если можно.       — На лице Ричарда промелькнула тень — не злости, а, скорее, лёгкой досады, что его отвергли. Но он кивнул.       — Хорошо. Я распоряжусь.       Когда через некоторое время в спальню вошла та самая девушка в строгом платье горничной, с полотенцами и банными принадлежностями, Рокэ почувствовал странное облегчение. Ее лицо было тем же — спокойным, непроницаемым, лишенным любопытства. Она была частью ритуала очищения, а не его участником.       — Добрый вечер, месье, — сказала она тем же ровным голосом. — Помочь вам?       Рокэ, все еще закутанный в плед, кивнул и, превозмогая боль, поднялся. В ванной комнате он замер, глядя на душевую кабину. Марианна, не теряя времени, так же ловко, как и в первый раз, сняла свой передник, туфли, чулки и, расстегнув платье, осталась в одной простой нижней сорочке. Ее действия были выверены, экономичны — чтобы не намочить форму. Она была инструментом, и это успокаивало.       Но когда Рокэ, скрипя зубами от боли при каждом движении, раздвинул ноги под струями теплой воды, а Марианна, намылив мочалку, приблизила руку к его ягодицам, его охватил приступ животного, немого ужаса. «Сейчас. Сейчас она коснется швов. Будет больно. Или она… она просунет палец, проверит «товар», как делали те…» Он вцепился пальцами в кафельную стенку, костяшки побелели, дыхание остановилось.       Марианна почувствовала его дикий страх. Она остановилась. Не отодвигаясь, просто замерла.       — Месье, — ее голос остался ровным, но в нем появилась осторожная, профессиональная мягкость. — Мне нужно промыть область вокруг швов, чтобы избежать инфекции. Я буду очень осторожна. Если будет больно — скажите.       Она не тронула его, не сделала резких движений. Она ждала. И в этой паузе, в ее четком, медицинском объяснении, был якорь. Рокэ, все еще дрожа, кивнул, не в силах вымолвить слово.       И она начала. Ее прикосновения были безупречно аккуратными, быстрыми и легкими. Она не касалась самих швов, только кожи вокруг, смывая остатки мази и естественные выделения. Это было неприятно, стыдно, но не было мучительно. И главное — не было того, чего он боялся. Не было насилия, нетерпеливого ковыряния, унизительной проверки «проходимости». Была просто чистая, клиническая гигиена.       Когда она закончила и обернула его в огромное теплое полотенце, Рокэ почувствовал не только физическую чистоту, но и странное опустошение после паники. Он позволил ей помочь ему надеть свежие мягкие пижамные брюки и рубашку и вышел в спальню на шатких ногах.       Ричард ждал его, сидя на краю кровати. На прикроватном столике уже стоял поднос с нарезанными свежими овощами и фруктами: яркие полоски болгарского перца, морковные палочки, кусочки яблока и груши. И кружка с теплым травяным чаем.       — Садись, — сказал Ричард, подвигаясь и давая ему место. — Нужно подкрепиться. Клетчатка и витамины.       Рокэ опустился рядом, все еще закутанный в плед поверх пижамы. Ричард включил телевизор, какой-то спокойный документальный фильм о природе, но сам почти не смотрел на экран. Он наблюдал за Рокэ.       Тот сначала нерешительно, а потом все смелее начал брать с подноса овощи. Он хрустел морковной палочкой, осторожно жевал сладкий перец, и в его движениях, в том, как он сосредоточенно жевал, было что-то детское, трогательное и беззащитное. Он был похож на изможденного, напуганного зверька, которого впервые накормили с руки и который еще не понял, не ловушка ли это.       Ричард смотрел на него, и в его обычно таких аналитических, холодных серых глазах было что-то теплое и непростое. Не страсть, не голод собственника в этот момент. Скорее… болезненная нежность. И удовлетворение. От того, что этот сломленный человек здесь, в безопасности, ест овощи и позволяет себя мыть, не впадая в истерику.       Рокэ почувствовал этот взгляд и смутился. Он замер с кусочком яблока в руке, опустил глаза.       — Что? — тихо спросил Ричард, не отводя взгляда.       — Ничего, — пробормотал Рокэ. — Просто…       — Просто я на тебя смотрю, — закончил за него Ричард. Его голос был тихим. — Ты сейчас… очень настоящий. И очень красивый вот так. В своем пледе, с морковкой.       Он не стал развивать эту тему, чтобы не спугнуть. Просто протянул руку и поправил сползающий с плеча Рокэ угол пледа, его пальцы на мгновение задержались на ткани, почти коснувшись кожи. Потом он взял с подноса свою чашку кофе и сделал глоток, снова повернувшись к телевизору, будто давая Рокэ пространство.       Но Рокэ уже не мог расслабиться. Он сидел, закутанный в плед, с кусочком яблока в руке и чувствовал на себе вес этого взгляда, даже когда Ричард смотрел в сторону. Он чувствовал себя и ребенком, и питомцем, и чем-то бесконечно более сложным. И самое страшное было, что в этой тихой, обставленной заботой сцене он боялся не боли или насилия. Он боялся привыкнуть. Потому что привыкнуть — значит потерять бдительность. А потерять бдительность в мире Ричарда Окделла было смертельно опасно. Даже если этот мир на данный момент состоял из теплых пледов, морковных палочек и взглядов, полных непонятной нежности.       Вернувшись в спальню в свежем халате, он застал Ричарда уже в ванной — тот быстро споласкивался сам. Через десять минут он вышел, пахнущий свежестью и мылом, в простых пижамных брюках и футболке. Он потушил основной свет, оставив только ночник, и лег в кровать, откинув одеяло.       — Иди сюда, — мягко сказал он. — Просто спать.       Рокэ подошел и лег рядом, сохраняя дистанцию. Но Ричард не стал ее соблюдать. Он перевернулся на бок, обнял его за талию и притянул к себе спиной к своей груди, устроившись так, чтобы Рокэ оказался в теплом коконе из его тела и одеяла.       — Спи, — прошептал Ричард ему в затылок. — Ты сегодня был молодцом. Все будет хорошо.       И Рокэ, прижатый к его теплой, надежной груди, под мерный звук его дыхания и далекий треск камина впервые за много-много лет заснул не потому, что отключилось сознание от боли или страха, а потому что тело само потянулось к покою и безопасности, которые, против всякой логики, исходили от этого человека. Это был сон без кошмаров, глубокий и исцеляющий, первый шаг в долгом пути назад — к жизни.