Боль, что не утихает

Белфрост за год так и не научился дышать по-настоящему. Он лишь делал вид. Как и Лена. Дом Уокеров стоял на краю города, переживший метель, тварей, выстрелы, крики и тишину, которая пришла после. В подвале теперь жил Бобби. Когда-то самый громкий в их компании, он теперь смеялся только в воспоминаниях и в редких пьяных вспышках. Пахло сыростью, металлом и пивом. Бутылки стояли везде: у ступенек, на старом диване, возле стены, где раньше висели плакаты его любимых команд. Лена каждый вечер спускалась к нему с чашкой горячей воды или с едой, которую удавалось найти. — Ты поел? — спрашивала она, как будто это было самое важное в мире. — Конечно, мам, — криво улыбался он. — Питательная диета из ячменя и отчаяния. Она улыбалась в ответ. Всегда. У неё это получалось лучше, чем дышать. Наверху жила Кэсси. Точнее, существовала. Ночами она почти бесшумно открывала дверь в комнату Лены и ложилась рядом, утыкаясь лицом ей в плечо. Плакала тихо, зажимая рот ладонью, будто боялась разбудить весь мир. — Мне снова снился Эван… — шептала она. — Он стоял и звал меня, а я не могла к нему подойти. Лена гладила её по волосам, как когда-то Элли гладила её саму. — Это просто сон, Кэсс. Ты в безопасности. Ложь была мягкой, почти нежной. Днём Лена была «нормальной». Собирала припасы, чинила двери, вела записи, улыбалась, шутила с Бобби, успокаивала Кэсси. Она стала опорой. Той, что не шатается. Той, что не плачет. Той, что «держится». А по вечерам выходила на крыльцо или на чёрную лестницу и прикуривала. Дым резал горло, оставлял горечь на языке, и это было единственным ощущением, которое казалось настоящим. Она затягивалась медленно, будто пыталась вытянуть из себя хоть что-то, кроме пустоты. Пепел падал на бетон, как серый снег, и она смотрела, как он рассыпается, думая, что внутри с ней происходит то же самое. Никто не видел, как по утрам она дрожащими пальцами открывает ящик тумбочки. Там лежали таблетки — успокоительные, найденные в заброшенной аптеке. И бутылка вина. И фляжка с виски. Всё спрятано глубоко, аккуратно, так, чтобы ни Бобби, ни Кэсси никогда не догадались. Она мыла стаканы до скрипа, проветривала комнату, маскировала запах, улыбалась так, будто в её жизни нет ничего, кроме усталости. Иногда, когда внутри становилось совсем невыносимо, она делала вещи, о которых не говорилa бы никому. Не чтобы умереть — чтобы наказать себя. Чтобы хоть чем-то заглушить вину. Чтобы доказать себе, что она всё ещё способна чувствовать боль, раз заслуживает её. Эти следы она тоже прятала — под одеждой, под спокойным голосом, под привычкой говорить «всё нормально». Сначала был только один глоток. Чтобы «снять напряжение». Потом — чтобы заснуть. Потом — чтобы не чувствовать. Теперь — чтобы просто встать с кровати. Она выпивала залпом, морщилась, закрывала глаза и считала до десяти, пока жжение не сменялось пустотой. Пустота была лучше боли. Иногда ей снились они. Элли — с растрёпанными рыжими волосами, в своём вечном свитере, смеющаяся и зовущая: «Лен, ты чего такая серьёзная? Всё же будет хорошо». Бобби во сне снова играл в баскетбол, живой, настоящий, не сломанный. Эван стоял рядом с Чейзом. Чейз… Лена старалась не думать о нём. О его руках, которые держали оружие так же уверенно, как и её. О его голосе, который говорил: «Я тебя не оставлю». И всё равно оставил — не по своей воле, но это не делало боль тише. Когда становилось совсем плохо, она уходила в лес за городом. Шла далеко, пока не переставала слышать дороги и дом. Там, среди чёрных стволов и снега, она позволяла себе кричать. Не словами — болью. Кричала так, что садился голос, так, что в груди жгло, а горло разрывала хрипота. Кричала за Бена, за мать, за Элли, за Эвана, за Чейза, за тот мир, который у неё отняли. Возвращалась потом почти беззвучная, с сорванным дыханием и всё той же улыбкой на губах. Она часто ловила себя на том, что разговаривает с пустотой. — Прости, — шептала она ночью. — Я не смогла вас спасти. Я вообще никого не смогла спасти. Вина сидела в ней так же глубоко, как когда-то сидела за смерть Бена, за слова матери, за тень отца-убийцы, который любил её по-своему, страшно и искренне. Теперь не осталось никого, кто бы сказал: «Это не твоя вина». Ночью снова приходила Кэсси, с красными от слёз глазами. — Я боюсь забыть его голос, — шептала она. — А если я забуду, значит, его будто и не было… Лена обнимала её крепче, чем обычно. — Ты не забудешь. Мы будем помнить за всех. И это тоже была ложь. Потому что Лена чувствовала, как её собственные воспоминания стираются, будто их заливают алкоголем и лекарствами. Как лица становятся размытыми. Как боль притупляется… вместе с любовью. Где-то внутри неё всё ещё жила та девочка из Белфроста, с друзьями, с мечтами, с надеждой. Та, что смеялась над шутками Бобби, спорила с Элли, злилась на Седди, влюблялась в Чейза. Но она была похоронена под обломками апокалипсиса, под потерями, под жертвами, под чувством, что выжить — не значит жить. Лена Уокер держалась. Для Бобби. Для Кэсси. Для памяти о тех, кого больше нет. А для себя… она просто медленно тонула, прикуривая одну сигарету за другой и улыбаясь так, чтобы никто не заметил, как глубоко.