EON (The Backrooms)

***

Второй день пришёл не со светом, а с медленным размытием ночи в грязно-серый, унылый сумрак. Солнца не было видно — его скрывала сплошная пелена дыма и какой-то странной, маслянистой дымки, застлавшей небо от горизонта до горизонта. Воздух стал густым, его было тяжело вдыхать. Он приносил с собой новые запахи: гари, химической горечи и той сладковатой, тошнотворной ноты разложения, которая теперь висела над городом постоянно. На крыше Кассиан провёл больше часа. Его пальцы закоченели от холода, но он не мог оторваться от зрелища. С высоты пяти этажей Борсаль представал как раненая, ещё живая, но уже обречённая тварь. В разных концах города поднимались столбы чёрного дыма — горели то ли машины, то ли целые здания. Время от времени доносились одиночные взрывы, уже без последующей стрельбы — словно кто-то методично подрывал мины-ловушки или сами подрывались, пытаясь остановить неостановимое. Но самое страшное были не пожары. Это были *изменения*. Кассиан видел их повсюду. Те самые серые, металлизированные пятна, похожие на плесень, теперь расползались по стенам, крышам, асфальту. Они пульсировали в такт какому-то незримому ритму. От них отходили тонкие, жилистые отростки, которые тянулись вдоль водосточных труб, линий электропередач, карнизов, словно прокладывая какие-то маршруты, создавая сеть. Город медленно покрывался чужой, живой паутиной. И были тени. Демогоргоны. С высоты они казались не такими стремительными, но от этого не менее жуткими. Он видел, как они передвигались не хаотично, а словно следуя невидимым тропам. Группа из трёх особей методично обходила квартал, заглядывая в каждый подъезд, каждую открытую дверь. Другая пара тащила что-то тяжёлое и тёмное в сторону востока — Кассиан предпочёл не всматриваться, что именно. Он сделал десятки кадров, сменил плёнку. Его разум, отстранённый и аналитический, работал на пределе. *Колонизация. Они не просто убивают. Они осваивают территорию. Меняют среду. Эти пятна — биомасса? Энергетическая субстанция? Какая у них функция?* Спускаясь с чердака обратно в квартиру, он уже не чувствовал острого страха. Его сменила леденящая, почти клиническая ясность. Он был учёным, попавшим на передовую линии фронта с неизвестной формой жизни. И его долг — документировать. В квартире его ждал Хьюго. Другу удалось немного прийти в себя. Он накормил Дизеля последними консервами из своих запасов, которые принёс с собой в рюкзаке, и теперь сидел на кухне, разбирая и чистя свой дробовик. Движения его были точными, ритуальными. Это возвращало ему ощущение контроля. — Ну? — спросил Хьюго, не глядя. — Всё плохо, — просто сказал Кассиан, ставя камеру на стол. — Они везде. И они… строят что-то. — Строят? — Преобразуют. Город медленно становится другим. Не нашим. Хьюго кивнул, как будто ожидал этого. — А люди? Выжившие? — Не видел. Только тени. И… мёртвых. Они помолчали. Звук чистки оружия — скрежет стальной щётки по стволу — был единственным в тишине квартиры. — Что будем делать? — наконец спросил Хьюго. — Сидеть. Ждать. Наблюдать. И… слушать. Кассиан достал свой портативный транзисторный радиоприёмник, старый «Спидол». Он работал от батареек, и Кассиан берег их как зеницу ока. Он включил его, убавив громкость до минимума. Большинство волн молчали или шипели белым шумом. Но на одной, официальной частоте Гебобена, шла трансляция. Не новости. Повторяющаяся запись. Тот же голос майора Гурова, чуть более уставший, зачитывал «Временные правила безопасности для населения Борсаля». Те самые, которые станут их библией, их проклятием и их клеткой. «*Правило первое: не выходить на улицу ни в коем случае.*» Скрип дробовика Хьюго. «*Правило второе: закрыть все шторы и окна, запереть и подпереть двери чем-нибудь. Так же сидеть дома максимально тихо и не издавать каких-либо звуков. Свет так же включать категорически запрещено. Все, что угодно, может привлечь чудовищ.*» Кассиан взглянул на плотные одеяла, которыми они занавесили окна. «*Правило третье: сохраняйте спокойствие. Военные уже разрабатывают план по освобождению города. Ждите помощи в ближайшие 5 дней. Мы надеемся на ваше благополучие.*» Пять дней. Цифра прозвучала как приговор и как обещание. Ложь и надежда, сваленные в одну кучу. — Пять дней, — пробормотал Хьюго. — А если через пять дней никто не придёт? — Тогда мы сделаем то, что должны были сделать с первого дня, — тихо ответил Кассиан. — Будем спасаться сами. Запись повторилась ещё раз, потом эфир снова заполнило шипение. Кассиан был готов выключить приёмник, когда вдруг в шуме пробился другой голос. Слабый, искажённый помехами, но живой. Не официальный диктор. «…есть кто живой?… эхо… слушайте… это Уифф… Вархаммер… Говорю для всех, кто ещё может слышать… Не верьте… не верьте официальным сводкам… Траун и Арден Трик… они знали… знали об опасности… A-Sync… их система LPMDS… она не для стабилизации… она бурила… бурила дыру в… в самом фундаменте реальности…» Голос прервался на резком, пронзительном писке. Потом снова пробился, уже более отчаянный: «…Кайбернит! Они заморозили Кайбернит! У нас мог бы быть щит! Но они выбрали космопорт… выбрали прибыль… а теперь… теперь мы все в этой дыре… Сделайте… сделайте правильный выбор… Пожалуйста…» На этом передача окончательно заглохла, подавленная мощной волной глушения. В квартире повисла гробовая тишина. Даже Дизель перестал сопеть. — Кто это? — выдохнул Хьюго. — Правда, — сказал Кассиан, и его голос прозвучал хрипло. — Тот, кто знает. Тот, кто пытается предупредить. «Кайбернит». «A-Sync». «LPMDS». Это не случайность, Хьюго. Это… преступная халатность. На высшем уровне. Он вспомнил документы, которые читал в редакции. Отчёты, которые ему велели игнорировать. И это имя — Уифф Вархаммер. Оно ему что-то говорило. Учёный? Инженер? Политик-диссидент? Он не мог вспомнить, но в голосе этого человека была сила последней искры перед тьмой. — Что нам делать с этой правдой? — спросил Хьюго. — Кому её расскажешь? — Пока — никому, — покачал головой Кассиан. — Но её нужно сохранить. Как и всё остальное. Он встал, подошёл к своему рабочему столу, достал блокнот с плотной кожей обложкой — свой полевой дневник. Он открыл его на чистой странице и начал писать, чётко, без дрожи в руке. *«День 2 после события.* *07:30. Небо затянуто пеленой, видимость плохая. Воздух отравлен.* *Наблюдения с крыши: распространение аномальной биомассы (условное название «плесень») по поверхностям города. Образует сеть. Демогоргоны (термин утверждаю для субъектов) действуют методично, патрулируют, собирают материалы (или органику?) и перемещают на восток, в эпицентр.* *Получена информация из эфира: голос, называющий себя Уифф Вархаммер. Утверждает, что событие — результат работы системы LPMDS корпорации A-Sync, приведшей к разрыву реальности («дыре»). Обвиняет правительства Гебобена и Солярии в сокрытии опасности и отказе от проекта «Кайбернит» (щит) в пользу космопорта. Упоминание подтверждает ранее полученные мною данные. Вывод: ситуация не является стихийной. Она рукотворна. И управляема.* *Официальная позиция: «химико-биологический инцидент». Обещание помощи через 5 дней. Рекомендации по выживанию (см. правила).* *Личный статус: с Хьюго и собакой Дизелем. Запасы воды ограничены (около 12 литров). Еда — консервы на 4-5 дней при жёсткой экономии. Оружие — дробовик (10 патронов). Психологическое состояние: тревога, но функциональность сохранена. Цель: продолжать наблюдение и документацию.»* Он закрыл блокнот. Теперь это был не просто дневник. Это был отчёт. Протокол конца мира.

***

Второй день научил их распорядку. Страх стал фоновым состоянием, как шум в ушах. Они научились жить с ним. Расписание было жёстким. *07:00-08:00:* Дежурство у окна. Смена наблюдателя (Кассиан или Хьюго). Проверка улицы через узкую щель в занавеске. Запись изменений. *08:00:* Скудный завтрак. Половина банки тушёнки на двоих, разделённая прямо в банке. Два глотка воды. *08:30-12:00:* Тихие занятия. Кассиан — разбор и каталогизация отснятых плёнок (он пока не мог их проявить, но маркировал), ведение дневника. Хьюго — проверка оружия, укрепление баррикады у входной двери (они добавили к дивану и шкафу тяжёлый чугунный радиатор, снятый со стены в коридоре). Дизель спал, свернувшись клубком, всегда настороже. *12:00:* Короткое совещание. Обмен наблюдениями. Планы на день. *12:30:* Очередная порция воды. Три глотка. *13:00-17:00:* Время тишины и отдыха. Спали по очереди, стараясь наверстать бессонную ночь. Сон был тревожным, поверхностным, прерывался каждым звуком с улицы. *17:00:* «Ужин». Вторая половина банки тушёнки. Обсуждение ресурсов. Вода таяла на глазах. *18:00-22:00:* Вечернее дежурство. Самое опасное время — смеркалось. В темноте активность демогоргонов, по наблюдениям Кассиана, возрастала. Они включали радио, сканируя эфир на минуту-другую, экономя батарейки. Официальные каналы повторяли одно и то же. Пиратские молчали. Голос Уиффа Вархаммера больше не прорывался. *22:00:* Полная темнота. Никакого света, даже от зажигалки. Сидеть в темноте и слушать. Это было самым тяжёлым психологически. Именно во время вечернего дежурства второго дня Кассиан стал свидетелем сцены, которая врезалась ему в память. На улице, у самого их подъезда, остановился демогоргон. Не патрульный, а одиночный. Он был крупнее других, его «панцирь» казался более тёмным, почти чёрным, и покрыт какими-то наростами, похожими на кристаллы. Существо обошло перевёрнутый джип, замерло возле одного из тел (солдата), которое уже начало разлагаться. Оно не тронуло его. Вместо этого оно подняло голову и издало звук. Не скрежет, не рык. Низкое, булькающее бормотание, похожее на переливание густой жидкости. И из щели-рта у него выплеснулась струя той самой чёрной, вязкой субстанции. Она попала на стену их дома, прямо под окнами Кассиана. Жидкость не стекала. Она прилипла и начала… *двигаться*. Расползаться, формируя тот самый сложный, угловатый узор, который Хьюго видел в магазине. Пятно начало пульсировать, и от него потянулись тонкие прожилки. Демогоргон постоял ещё мгновение, будто оценивая работу, и скользнул в темноту. Кассиан отпрянул от щели, сердце бешено колотясь. Это было не нападение. Это было *мечение территории*. Как животное метит границы своего участка. Их дом, их улица была теперь помечена. Была частью *их* владений. Он поделился наблюдением с Хьюго. Тот долго молчал, кусая губу. — Значит, мы у них в загоне, — наконец сказал он. — Как скот. Помеченный скот. Ночь прошла тревожно. Новое пятно на стене под их окном светилось едва уловимым лиловым сиянием, пробивавшимся сквозь щели в занавеске. Казалось, оно дышало в такт с тем далёким, всепроникающим гулом, который теперь никогда не прекращался полностью.

***

На третий день обнаружилась новая проблема: закончилась вода в трубах. Кассиан открыл кран на кухне — из него вырвался лишь шипящий воздух и несколько ржавых капель. Их запас — те двенадцать литров в бутылках и канистре — теперь был всем. Они ужесточили режим. Два глотка утром, два днём, два вечером. О мытье не могло быть и речи. Воздух в квартире стал спёртым, густым от запахов немытого тела, страха и тушёнки. Третий день принёс и первые признаки раскола среди соседей. Игорь Сергеич, их самопровозглашённый командир, всё ещё пытался держать оборону, но его авторитет дал трещину. Молодая пара, Марина и Алексей, заперлись у себя в квартире и отказывались выходить, не отвечали на стук. Через вентиляцию доносился их приглушённый плач. Лидия Петровна с внуком Ваней держалась, но её вера в скорое спасение таяла с каждым часом. Она начала тихо молиться, сидя в углу коридора. Её шёпот смешивался с гулом извне, создавая жутковатую симфонию. В середине дня Кассиан, дежуривший у окна, увидел первое за трое суток движение выживших. Не демогоргонов. Людей. Группа из пяти человек — двое мужчин, две женщины и подросток — кралась вдоль стен дома напротив. Они были закутаны в тёмную одежду, несли рюкзаки. Двигались они поразительно тихо и грамотно, используя каждую тень, каждое укрытие. Они явно имели какой-то план. Кассиан затаил дыхание, наблюдая. Группа благополучно миновала их перекрёсток и скрылась в переулке, ведущем на запад, к реке и, возможно, к границе города. В нём вспыхнула искра надежды. Не все сидят по норам. Кто-то действует. Кто-то пытается выбраться. Но надежда прожила недолго. Примерно через час с того направления, куда ушла группа, донеслись звуки. Не стрельба. Тот самый скрежет, ставший уже знакомым. Короткий, отчаянный человеческий крик. И потом — тишина. Кассиан сжал кулаки, упёршись лбом в холодное стекло. Бежать было бесполезно. Город стал лабиринтом, где в каждой тени сидел Минотавр. Вечером третьего дня они рискнули ненадолго включить радио, несмотря на угрозу, что свет индикатора или слабый звук могут быть уловлены. И снова поймали обрывок. Не Уиффа. Другой голос, женский, полный холодной, безупречной чёткости, говорящей на ломаном, но понятном языке Гебобена: «…A-Synchronous приносит свои глубокие соболезнования народу Гебобена в связи с трагическим инцидентом. Мы заявляем, что наша система LPMDS использовалась исключительно в исследовательских целях и не является причиной произошедшего. Ответственность лежит на устаревшей инфраструктуре, доставшейся нам от предыдущих операторов. Мы тесно сотрудничаем с правительствами Гебобена и Солярии для стабилизации ситуации и оказания гуманитарной помощи. A-Synchronous остаётся верной принципам…» Хьюго вырубил приёмник с таким свирепым щелчком, что чуть не сломал переключатель. — Циники! — прошипел он. — Убийцы! Они всё отрицают! «Устаревшая инфраструктура»! Да они сами её десять раз модернизировали, чтобы бурить глубже! Кассиан молчал. В словах корпорации он слышал не только ложь, но и нечто иное. Уверенность. Холодную, непоколебимую уверенность в своей безнаказанности. Они знали, что правительствам невыгодно выносить сор из избы. Что скандал с «космопортом будущего» и разрыв отношений с Солярией обойдутся дороже нескольких тысяч жизней в каком-то провинциальном Борсале. И он понимал, что Уифф Вархаммер, возможно, был единственным, кто пытался кричать об этом. И, скорее всего, уже мёртв. Ночь на четвёртый день стала самой страшной. Не из-за внешних угроз. Из-за внутренних. У Вана, внука Лидии Петровны, началась лихорадка. У него не было воды, чтобы сбить температуру. Его бредовые стоны, доносящиеся из-за двери их квартиры, разрывали тишину подъезда. Лидия Петровна умоляла помочь, но помочь было нечем. Ни лекарств, ни воды. А потом за стеной, в квартире напротив, где жили Марина и Алексей, раздался крик. Мужской, полный безумия и боли. Потом глухой удар. И тишина. На следующий день Кассиан, выглянув в глазок, увидел, как дверь их квартиры приоткрыта. Из-за неё сочилась та самая чёрная, вязкая жидкость. Он не стал проверять. Он знал, что там. Их маленький микрокосмос, их крепость, разлагалась изнутри. Не от когтей демогоргонов, а от страха, отчаяния и нехватки полстакана воды. У Кассиана в голове застучал навязчивый, неумолимый ритм: *Пять дней. Пять дней. Пять дней.* Он ловил себя на том, что считает не время до спасения, а время, которое им осталось. Их запасов воды хватит ещё на два дня. В лучшем случае. Вечером четвёртого дня, сидя в темноте на кухне с Хьюго, он высказал мысль вслух: — Мы не дотянем до пяти дней. Не так. — Что предлагаешь? — спросил Хьюго. В его голосе не было вызова, только усталая готовность. — Завтра, на пятый день, если помощи не будет… мы уходим. — Куда? — В редакцию. Там есть генератор. И химикаты. Я смогу проявить плёнки. И… может, найдём что-то ещё. Информацию. Карты. Что угодно. Хьюго долго молчал. — По улице? С этими тварями? — По крышам. Я уже продумал маршрут. — А если не получится? — Тогда умрём не здесь, в этой вонючей норе, а пытаясь что-то сделать. Хьюго вздохнул, погладил Дизеля, прижавшегося к его ноге. — Ладно. Редакция, так редакция. Только… собаку не возьмём. Шуметь будет. — Оставим здесь, с запасом еды и воды. Если… если вернёмся… Они не стали договаривать. Договорились о главном. Завтра, на пятый, обещанный день, они перестанут быть пассивными жертвами. Они станут разведчиками в собственном погибающем городе. Кассиан лёг спать, но сон не шёл. Он лежал, глядя в потолок, и слушал. За стеной стонал Ваня. Из-за двери напротив пахло смертью и чёрной кислотой. А с улицы, через стекло, пробивалось слабое, лиловое свечение от того пятна, что оставил демогоргон. Оно пульсировало в такт гулу, нарастающему с востока. Он думал о тех плёнках, что лежали в сейфе Хьюго. О кадрах ужаса и кадрах надежды, которые он успел сделать. Он должен был их проявить. Он должен был оставить свидетельство. Чтобы кто-то, когда-нибудь, узнал, как на самом деле умер Борсаль. И по чьей вине. Пять дней истекали. И с последними секундами этой отсрочки в Кассиане умерла последняя надежда на спасение извне. Родилась другая — твёрдая, отчаянная и ясная. Надежда на правду.