Между строк и снегом

Майк чувствовал, как разлагается заживо. Это не было метафорой. Он просыпался в общаге и подолгу лежал, глядя в потолок, ища причину встать. Причину, кроме туалета и пар, которые он всё чаще прогуливал. Депрессия была не чёрной дырой. Она была тягучей и серой, как ноябрьский рассвет, который никогда не становится днём. Всё бессмысленно. Он похудел, джинсы болтались на бёдрах, а тёмные круги под глазами не скрывали даже новые очки. Зрение испортилось за бессонные ночи за пишущей машинкой. Он писал. Переделывал их историю в фэнтези-роман, где Паладин, Волшебник, Бард и Рейнджер сражались с Трёхглавым Драконом Тьмы. Писал, чтобы не сойти с ума. Писал, потому что в этих строчках они ещё были живы. Майк вспомнил тот день в фургоне Аргайла: Уилл, красный до корней волос, дрожащими руками вручал свёрток. Говорил, что Майк — сердце партии, луч света. Смотрел так, будто Майк был всем миром. «Думала, никогда её не увижу, — сказала как-то Оди, заглянув в комнату. — Уилл рисовал её для понравившейся девушки, да?» Майк тогда лишь пожал плечами. И лишь через год после её смерти, в своей студенческой каморке, он вдруг увидел картину иначе. Каждый штрих, каждый подобранный цвет… Это была не просто благодарность. Это была любовь. Тихая, преданная, годами хранимая в тайне. И мир Майка рухнул. Бисексуальность. Слово казалось чужим, вычурным. Он любил Одиннадцать. Любил всем сердцем, разбитым её смертью. Но эта любовь не отменяла другого чувства — того, что жило где-то в глубине, под слоями страха и отрицания. Чувства к тому, чей смех был самым тихим, а глаза — самыми понимающими. Принятие обожгло, как глоток ледяной воды. Потом пришёл стыд. За каждый раз, когда он отвернулся. За каждый обидный комментарий. За то, что не хотел видеть. А потом — тоска. Потому что осознал он всё слишком поздно. Уилл уехал. Нашёл свою жизнь. Возможно, любовь. А Майк остался наедине с книгой, которую писал для него, и с правдой, жгущей изнутри. Теперь он стоял в прихожей и видел Его. Уилл изменился. Из тихого, сутулящегося мальчика вырос уверенный молодой человек. В ухе поблёскивала серёжка, волосы лежали аккуратно, щёки горели румянцем. А Майк чувствовал, как его собственная кожа тускла, а кости выпирают наружу. Он был тенью прошлого. «Привет, Майк, — голос Уилла был ровным, вежливым. — С Рождеством». «С Рождеством, — выдавил Майк. — Как дела?» «Всё хорошо. А ты?» «Нормально». На этом разговор закончился. Майк судорожно сжал свёрток в зелёной бумаге с золотыми звёздами. Книга. «Паладин и Волшебник. Карта их мира». Его признание. Его извинение. Его крик в пустоту. Он хотел положить её под ёлку, но передумал. Что, если Уилл уже не один? Что, если подарок покажется жалким? Майк спрятал книгу под куртку в прихожей. Дом гудел от предпраздничной суеты. Их взгляды изредка сталкивались. Один раз их руки коснулись у одной тарелки. Рука Уилла — тёплая, живая. Рука Майка — ледяная, почти безжизненная. Уилл отдёрнул пальцы. Майк опустил глаза. Когда приехали Нэнси и Джонатан, дом наполнился новым смехом. Нэнси, обнимая Майка, задержалась на секунду дольше — будто чувствовала его хрупкость. Джонатан крепко обхватил Уилла, приподнял от пола, пожал руку Хопперу — тому, кто давно стал для него отцом. За ужином играло радио, воздух был густ от запахов и смеха. Майк украдкой налил себе виски в колу. Алкоголь притуплял остроту. Он наблюдал за Уиллом — цельным, живым, — и ему было одновременно больно и горько-радостно. Настало время подарков. И очередь дошла до них. Уилл встал, взял продолговатый свёрток и медленно подошёл к Майку. В комнате притихли. «Это… для тебя», — тихо сказал он, протягивая подарок. Пальцы слегка дрожали. Майк взял свёрток. Их пальцы соприкоснулись. Он разорвал бумагу. И мир перевернулся. На маленьком холсте была картина. Простая и гениальная. Кирпичная стена, зелёная трава. Сине-жёлтые качели. На них — двое мальчишек. Их руки соприкасались. Их лица были повёрнуты друг к другу. Это были они. Такими, какими могли бы быть. Такими, какими Майк видел их в самых запретных мечтах. Жар хлынул от сердца к вискам. Глаза наполнились слезами. Майк вскочил, сжимая холст так, что пальцы побелели. Он не видел никого, кроме Уилла — с надеждой, которая уже гасла в его глазах. «Извини», — хрипло выдохнул Майк и бросился к выходу, на ходу хватая куртку. Дверь захлопнулась. Уилл остался стоять посреди комнаты, опустошённый. «Дай ему время, — тихо сказала Нэнси, подходя. — Он всегда так делает, когда чувства его переполняют. Ему нужно всё обдумать в одиночку». Прошло полчаса. Гостиная снова наполнилась уютным гулом, но Уилл его не чувствовал. Он смотрел на дверь. В его груди бушевала буря. Не думая, он поднялся, взял куртку и шапку и вышел на улицу.