Между строк и снегом

Майк стоял под жёлтым светом фонаря, лицом к падающему снегу. Слёзы высохли, оставив пустоту и холод на щеках. В кармане он сжимал тот самый свёрток с книгой. Так и не решился её отдать. Шаги в снегу заставили его обернуться. Уилл стоял в нескольких метрах. Затем пошёл — сначала медленно, потом почти побежал, поднимая снежные брызги, и остановился перед ним, тяжело дыша. Тишина. Только смех из дома и шелест снега. Лицо Майка исказилось. Не беспокойство — гнев. На себя. «Слушай, — его голос был хриплым. — Я всё это время был с тобой ужасен. Я забивал на нашу дружбу, когда это было удобно. Обижал тебя, даже не понимая, как сильно. Говорил тебе те гадкие слова… про девочек». Он зажмурился. «Прости. Пожалуйста». Уилл молчал. Снежинки таяли в его волосах. «Как… как твоя жизнь?» — спросил Майк, открыв глаза. В них была мучительная надежда услышать что-то плохое. «Хорошо, — тихо сказал Уилл. — Колледж нравится. Я много рисую. У меня… есть парень. Карлтон. Всё серьёзно». Молот ударил в солнечное сплетение. Знать и услышать — разные вещи. «А твоя?» — спросил Уилл, и в его голосе прозвучала тревога. Теперь, вблизи, он видел. Синеву под глазами, болезненную худобу, тремор в руках. Видел, как Майк медленно угасает. Майк не ответил. Он посмотрел на Уилла, и всё, что сдерживал целый год, вырвалось наружу тихим, надрывным стоном. Потом слёзы хлынули рекой. Он плакал за Одиннадцать, за упущенных друзей, за свой разбитый мир. Но больше всего — за Уилла. За того, кого не увидел, и за того, кого опоздал полюбить. «Я опоздал… — выдохнул он сквозь слёзы. — Я такой идиот, Уилл. Я понял всё слишком поздно. Я видел, как ты смотришь на меня. Чувствовал. Но боялся. Боялся себя, боялся того, что подумают. А теперь… теперь у тебя есть он. А я не последняя тварь, чтобы рушить твои отношения. Я просто… опоздал». Уилл стоял в оцепенении. Его мозг отказывался понимать. Майк? Чувства? К нему? Майк вытер лицо рукавом. «Я злюсь. Злюсь на себя, потому что был слепым. Ты так меня любил. Ты рисовал для меня, верил в меня, даже когда я этого не заслуживал. А я принимал это как должное. А теперь плачу, потому что понимаю, что потерял тебя навсегда». Он судорожно полез во внутренний карман и вытащил зелёный свёрток. «Вот. Это… для тебя. Всё равно». Уилл машинально взял его. Разорвал бумагу. Тонкая, самодельная книга в твёрдом переплёте. На обложке: «Паладин и Волшебник. Карта их мира». Ниже, мелким почерком: «Для У. Б., который был моей картой, когда я был потерян». Уилл открыл первую страницу и начал читать. Это была их история. Переложенная в сказку, но узнаваемая до боли. История мальчика-паладина и мальчика-волшебника, чья магия была в доброте. И как паладин, спасая королевство, не замечал, что его самый верный спутник смотрит на него как на свет своей жизни. И как только когда драконы были повержены, паладин, оставшись один в пустом замке, понял, что величайшее сокровище он не разглядел. На последней странице было написано: «И паладин понял, что самая большая битва — не с драконами. Она — с самим собой. И что единственное заклинание, которое ему нужно было выучить, было простым: «Прости. И…» Текст обрывался. Уилл прикрыл рот рукой. И тихо, сдавленно зарыдал. Это была острая, режущая боль. Вся его юность, вся неразделённая любовь, вся похороненная надежда поднялась из глубин и ударила в сердце. Он поднял взгляд. И в его глазах вспыхнула ярость. «Ты… — голос дрожал. — Ты думаешь, что одна книга всё решает?» Он сделал шаг вперёд. «Я любил тебя, Майк. Любил так, что готов был сгореть. Ты был для меня всем. А ты… ты меня не видел. Ты заставлял меня чувствовать себя уродом. Изгоем. Вдвойне». С каждым словом голос креп, переходил в крик. «Я столько лет жил с этой болью! Я научился! Я начал новую жизнь! А ты появляешься сейчас и снова всё ломаешь!» Последняя нить контроля порвалась. Уилл набросился на Майка. Не как боец, а как раненый зверь. Он бил его кулаками в грудь, толкал, рыча от бессильной злости. «Прекрати! Остановись!» — умолял Майк, почти не сопротивляясь. Они споткнулись и рухнули в сугроб. Снег окутал их холодом. Уилл продолжал толкать, но сила уже покидала его. И тогда Майк, лёжа на спине схватив Уилла за запястья, выдохнул то, что не решился написать в книге: «Я люблю тебя! Понимаешь? Я люблю тебя, Уилл! И мне так жаль! Моя жизнь без тебя — это не жизнь! Это существование!» Уилл замер. Тело обмякло. Вся ярость ушла, оставив леденящую усталость. Он опустил голову на мокрую куртку Майка, зарылся лицом в ткань, которая пахла снегом, пылью и им — тем запахом, который помнил с детства. И тихо, безнадёжно зарыдал. Они лежали в снегу, девятнадцатилетние мальчишки, разбитые временем и своими же сердцами. Потом Уилл поднялся. Сел, отряхивая снег с волос. Дышал тяжело, прерывисто. Майк смотрел на него. Смотрел, как снежинки тают на его ресницах, как губы дрожат от холода и эмоций, как капля слезы скатилась по щеке и исчезла в вороте свитера. Он видел красоту, которую раньше не замечал. Или, может, пубертатный всплеск в девятнадцать лет наконец-то достучался до его сознания, открыв глаза. Мгновение нерешительности. Импульс, сильнее разума. Майк потянулся вперёд, схватил Уилла за воротник и притянул к себе. Их губы встретились. Холодные, солёные от слёз, неумелые от отчаяния. Поцелуй был больше столкновением, чем лаской. Но в нём была вся накопленная годами тоска. Через несколько секунд Уилл резко отпрянул. «У… у меня есть парень, — прошептал он, глаза огромные от ужаса и понимания. — Я не могу… Я не могу так с ним поступить». Он вскочил на ноги, подобрал с снега книгу, уже промокшую по краям, и, не оглядываясь, побежал обратно к дому. Дверь захлопнулась. Майк не рассчитывал на большее. Он и не надеялся. Он просто признался. И его отвергли. Справедливо. Он медленно поднялся. Куртка и джинсы промокли насквозь, холод проникал до костей. Он дошёл до своей машины — старого, потрёпанного «Форда Тауруса». Сел за руль. Завёл мотор. В салоне была гробовая тишина. Майк включил стерео. Из динамиков тихо полились знакомые синтезаторные аккорды. Bronski Beat. «Smalltown Boy». «You leave in the morning with everything you own in a little black case…» Он выехал со двора. Снег тихо падал на лобовое стекло. Дорога впереди терялась в белой мгле. Он смотрел вдаль, на зимнюю пустоту, которая идеально отражала то, что творилось у него внутри. «Run away, turn away, run away, turn away, run away…» По щеке скатилась одна-единственная слеза. В тёплой гостиной Уилл сидел, сжимая в руках промокшую книгу. Он не слышал смеха родных. Он слышал только тихий рёв двигателя, затихающий вдалеке, и слова песни, эхом звучавшие в голове. Убегай, отворачивайся, убегай… Он закрыл глаза. Внутри было пусто и очень холодно. Холоднее, чем в сугробе. Он держал в руках карту своего старого мира, который только что рассыпался в прах. А новый мир, который он так старательно строил, вдруг показался хрупким и ненастоящим. А на улице снег продолжал падать, мягко укрывая следы от шин, стирая границы между прошлым и будущим. Оставляя только чистое, холодное, белое настоящее. Рождество в Хоукинсе.