Votre Paris

      Еще нет семи утра, а Эйс уже сидит на ступеньках у входа в дом, упорно смотрит вдаль, трет глаза от соленого ветра и чересчур часто вздыхает. Глядя на это со спины, его мать понимающе улыбается, качает головой. Ветер выбивает из ее прически пару крученых светлых прядей, треплет и бросает в лицо. Она терпеливо убирает их за уши, а собравшись с духом, подходит и садится рядом с Эйсом на ту же ступень. Солнце пока не поднялось, поэтому перед домом все еще прохладно.       — Ты чего встала так рано? — мигом вскидывается он, теряет мечтательный вид и становится серьезным.       — Жарко. Не спится.       — Все в порядке? Может, позвонить врачу?       Улыбка, что появляется на лице Руж, немного успокаивает Эйса, как и теплая рука, опустившаяся на плечо.       — Просто я, наверное, выспалась за все эти годы. И теперь растущая во мне энергия не дает праздно лежать. Я хорошо себя чувствую, Эйс, правда.       — Смотри мне. Если вдруг что…              — Если вдруг что, Катакури рядом. Не переживай так.       Эйс вздыхает, трет затекшие руки и потягивается. Ему все еще непривычно, что его бывший наставник живет с ними под одной крышей.       — Что отец? — с недавних пор Эйс наконец спокоен, наконец интересуется этой темой открыто, не уходя от нее. — Звонил?       — Да. Мы все обсудили.       — К чему пришли?       — Все документы подпишет. Препятствовать не станет. Но голос у него точно был грустный. Я знаю, как он говорит, когда расстроен, — Руж нервно трет пальцы, а Эйс, заметив, берет ее руки в свои. Осторожно сжимает.       — Ты ведь сама к этому пришла, так ведь?       — Да.       — Хотела?       — Да. Просто… Я уверена, что делаю ему этим больно.              — Он сам выбрал такой путь. Хотя их было множество.       — Но ведь он прислал часть денег на операцию, разве нет? Он не плохой, Эйс…       — Я не брал эти деньги. Все траты покроют доходы от кафе, да и Катакури помог немного.       Услышав это, мама смотрит на Эйса большими удивленными глазами. Ее маленькие губы приоткрылись, показывая замешательство.       — Ката? Но он ничего не говорил.              Ох, боже, думает Эйс. Он только что неосознанно спалил маме ее воздыхателя. Некоторое время он думает, как лучше выкрутиться, но потом решает, что это вовсе не его задача. Пусть Катакури сам разбирается.       — Тоже мне скромняга нашелся. Ты порасспрашивай его побольше. Он много чего тебе расскажет. Только ты будь настойчивее. Включи этот ваш женский шарм, — Эйс погладил напоследок руки матери и отпустил их.       — Ой, что же это, — притворно охает она, окидывая его проницательным взглядом, — мой сын побывал в Париже и теперь учит меня, как вести себя с мужчинами?       — Да брось ты! Ничего такого, просто ляпнул. Не втягивайте меня в свои шуры-муры. Мне и без этого хватает.       — Ну а как твои “шуры-муры” поживают? — Руж старается звучать как можно деликатнее.       С момента возвращения Эйса она не задавала ему никаких вопросов на этот счет, старалась не бередить то, что, очевидно, было очень болезненным для него. Она не представляла и тем более не знала, что именно происходило с Эйсом в Париже, однако материнское сердце не обманешь, потому что оно чувствует все переживания ребенка. И даже в тот разговор по телефону, когда Эйс позвонил ей, до отчаяния потерянный, он не ответил на ее вопросы прямо. Тем не менее Руж осталась при своем, она была уверена – ее сын оставил там свое сердце. Как бы грустно и одновременно иронично это ни звучало.       — О чем ты вообще?              — Слушай, Эйс, давай мы сейчас на пять минуток, всего на пять, побудем друг с другом очень честными и откровенными. Я никогда у тебя ничего не спрашивала и всегда радушно принимала в гости тех девочек, что ты приводил. Я всегда была готова выслушать тебя, но я видела, что ты не был готов говорить. Не знаю, почему, но именно сейчас мне кажется, что все совсем иначе и тебе есть что мне сказать. По-моему, ты думаешь о ком-то. На протяжении двух месяцев я вижу это задумчивое выражение лица. И такое оно бывает, когда тебя что-то тревожит внутри, когда болит. А я не хочу, чтобы у тебя болело. Поэтому скажи, чем я могу тебе помочь?       Ее взрослый сын смотрит на нее так, словно впервые видит. Растерянно, вероятно, слегка испуганно, но не убегает, как бывало в девять, в двенадцать или восемнадцать лет. Сейчас он сидит рядом с ней, совсем уже мужчина, красивый, здоровый, в самом расцвете сил и полный, как ему кажется, неразрешимых переживаний. Она знает, что эти глаза, доставшиеся ему от отца, способны пленить не одно девичье сердце, а добрая и ласковая улыбка – заставить полностью потерять разум. Руж сама однажды так потерялась, встретив его отца. Вот только, в отличие от Роджера, Эйс был куда чувствительнее и ранимее. Ему достались эти качества от нее, как и веснушки, которых в сотни тысяч раз больше. Потому что Эйс всегда самый любимый.       И он сдувается за одно мгновение. Поникает плечами, опускает голову вниз так, что за отросшими волосами не видать лица. Его затылка касается первый луч вышедшего из-за дома солнца и золотом мерцает в волосах.       — Блин. Ну че ты такая? Ну как вот тут… Ни соврать, ни приукрасить, — тяжелый вздох. — Стоит начать издалека или сразу к делу?       — Как тебе комфортнее. Я выслушаю историю любой длительности.       Эйс сухо шмыгает носом, сцепляет в замок руки. Немного нервно смотрит по сторонам, на синие волны моря далеко впереди, на еще цветущие клумбы у каменной горки, на крутую лестницу, ведущую к земле, на которой они с мамой сидят. А потом и на маму.       Веет теплый ветер, принося с собой запах высохших трав и морской соли.       — Помнишь Дьюса? Помнишь, почему мы перестали общаться?