Votre Paris

       В одиннадцать утра набережная Пор Дебийи уже принимала первых выспавшихся туристов.       Начало июня – самая красивая и романтичная пора в Париже, о чем прекрасно знают как приезжие, так и местные. Поэтому никто давно не удивляется обостренному оживлению улиц с наступлением летней поры. Это стало частью парижской жизни. Ровно так же, как, например, Эйфелева башня, пейзаж которой группа второкурсников Международной Школы Изящных Искусств в это утро писала третий час кряду.       Погода невероятно располагала к хорошему настроению. Мягко светило солнце, легкий ветерок приятно обдувал кожу, а за спиной густой листвой шелестели зеленые платаны и липы и шумел оживленный проспект.       — Сабо. Са-а-а-бо, — зовет голос. — Ты снова?       Высокая девчонка с собранными в два хвостика волосами, ярко выкрашенными в фиолетовый цвет, не без любопытства заглядывается на мольберт однокурсника в двух шагах от нее. Она устраивает подбородок на его плече, внимательно наблюдая, как он довольно тщательно водит по бумаге карандашом.       — Сабо, Хак пропишет тебе штрафной день пленэра. Как в прошлый раз. Когда увидит, что ты снова рисуешь не то, что нужно.       — У меня уже все готово, Бетти, — отвечает он, быстро приподняв лист за уголок, показывая под ним законченную работу. Графично вышколенная штрихами Эйфелева башня смотрелась великолепно, как и всегда. Как любая работа из-под его карандаша. — Поэтому не мешай мне передавать бумаге действительно прекрасное. А не вот эти всякие башни.       — Хм-м-м…       Отталкивать от себя одногруппницу Сабо не стал. Как ни в чем не бывало он продолжает набрасывать одну за другой линии, в которых без труда угадывался мужской профиль. Бетти отклоняется от его плеча, смотрит туда, куда то и дело возвращается взгляд Сабо, стоит ему оторваться от мольберта, и скептически хмыкает, саркастично поведя левой бровью. С правой у нее так не получалось.       — Я почти понадеялась, что это будет девчонка. Но ладно, этот вроде симпатичный. Хотя мне отсюда плохо видно.       — О, больше чем симпатичный. Реально красивый.       Шок отражается на лице Бетти. Она бездумно надувает пузырь из жевательной резинки и тут же его хлопает.       — Ого. Вот это да. Впервые такое слышу. Вроде солнце не настолько активное, чтобы словить тепловой удар еще до двенадцати. Или ты серьезно? — тронув светлые волосы Сабо, забавно растрепанные ветром, она прищуривается.       И только теперь ее одногруппник оборачивается, перестав орудовать карандашом.       — Ты что, уже все закончила?       — Не-а, только мост и формы накидала.       — Ну так чего ты над душой у меня стоишь? Видишь, все остальные занимаются тем, чем нужно заниматься на пленэре – пишут.       — Я отдыхаю, пока Хак куда-то свалил. И, кстати, замечу, что это делают все, кроме тебя.       Для большей убедительности Сабо вновь показывает Бетти лист бумаги с законченной в графике Эйфелевой башней и чуть ли не тычет в нее пальцем.       — Понятно?       — Конечно, мистер отличник, — с долей напускного раздражения вздыхает она. — Так бесишь иногда, а.       — Знаю. Просто не завидуй, а практикуйся. Кстати!       Вытянув шею и осмотревшись, Сабо действительно не находит преподавателя в обозримых пределах. Мимо лишь иногда снуют туристы с фотоаппаратами, детьми и мороженым. Плещутся о каменный берег воды Сены, да проплывают по ней лодки с катерами.       — Давно Хак ушел? — спрашивает Сабо чуть погодя.       — Не знаю, не следила. А что?       Несколько мгновений он думает, закусывает губу и будто озирается в поисках чего-то вокруг себя.       — У тебя лимонад еще остался?       — Ну да.       — Одолжишь? Я тебе куплю два потом.       — Зачем тебе?       — Бетти. Меньше ненужных вопросов. Ну так? Дашь или нет?       Непонимание на ее лице сначала трансформируется в скепсис, а затем Бетти осеняет. Она с коварной улыбкой протягивает почти полную бутылку.       — Ну-ну. С тебя, пожалуй, поход в кино. Лимонадом за такое не откупиться.       Сабо резко выхватывает бутылку из ее рук, а после смотрит на Бетти самодовольно и чуточку нахально. У него в целом выходит немного жуткая улыбка, даже несмотря на миловидность лица.       — В другой жизни, Бетти. Обойдешься газировкой.       С этими словами Сабо кладет свой карандаш за ухо, заправляя вместе с ним несколько вьющихся локонов, и направляется в сторону парня, которого он так усердно рисовал последние полтора часа или даже больше.       — Чертов ловелас, а, — хмыкает она, желая в отместку пририсовать его стихийному портрету на голове два завитых рога и десяток сердечек, но сдерживает свой порыв, просто показав средний палец и язык в спину ушедшего Сабо.       После мелкой пакости Бетти обретает пусть и недолгое, но спокойствие, вернувшись к ненавистному пейзажу. При этом она не перестает думать о том, что надо было выторговать у Сабо закончить ее работу, но в итоге лишь удрученно проклинает свою ненаходчивость. Проклинает, но продолжает черкать карандашом по несчастному листу бумаги и периодически поглядывать туда, куда отошел одногруппник.       Тем временем сам Сабо останавливается в одном шаге от края набережной и в двух – от человека, образ которого старался усердно запечатлеть, пока представлялась такая возможность. На его счастье, тот просидел так все утро, явно не собираясь никуда уходить. И тогда Сабо решает, что это определенно его шанс. Туристов он угадывал почти со стопроцентной точностью.       — Обычно на нее смотрят с более близкого расстояния, — говорит он сидящему у воды.       — Что? А? Я, простите, не говорю по-французски, — отвечает тот, поднимая голову. Он щурится от бликов солнца на воде, пытаясь прикрыть глаза рукой, но Сабо успевает отметить то, что они у парня темные, теплые.       — Испанец? — переспрашивает Сабо на английском, присаживается рядом и протягивает бутылку еще прохладного лимонада. Ловит на себе взгляд, полный замешательства.       — Нет. Я из Палермо.       — О, Сицилия? Я там не был. Бери. Ты точно ничего не пил последние три часа.       — Э-эм… — собеседник растерян и по наитию принимает из рук незнакомца бутылку с лимонадом. В этот момент он осознает, насколько ему в самом деле хочется пить.       — Да не отравишься, пей.       — Спасибо.       Пьет тот жадно и со вкусом, а Сабо наблюдает, не в силах оторваться. Внимательно рассматривает, с каждой секундой все больше убеждаясь в том, что перед ним нечто уникальное. Таких Сабо еще не видел.       — Блин, я выпил почти все, извини? — утирая рот рукой, парень давит виноватую улыбку и протягивает бутылку обратно.       Сабо мотает головой, но улыбается вполне открыто:       — Оставь. У нас там есть еще, — кивнув на остальных ребят за спиной. — Я – Сабо, а ты?       — Эйс.       Они жмут друг другу руки. Пальцы Эйса липкие от лимонада, и когда он это понимает, ему становится неловко. Он быстро разрывает рукопожатие.       — И вы тут … рисуете?       Эйс оборачивается, разглядывая группу студентов и мощеную набережную, заставленную рядами мольбертов. Большинство рисующих выглядят серьезными и сконцентрированными, кроме разве что нескольких, успешно отлынивающих от своей задачи. Среди которых и сам Сабо.       — Да. У нас тут пленэр. Вон, пишем эту непристойность, — махнув в сторону башни.       — Она-то непристойность? — удивляется Эйс. — Да вроде достопримечательность.       — Для тех, кто приезжает, – да. А у меня в печенках уже сидит.       — Так, значит, ты ее уже нарисовал?       — Да. Могу показать. Хочешь? — и изучающе смотрит Эйсу в глаза, чуть склонив голову к плечу.       — Давай.       О, так вызов принят?       Сабо внутренне ликует, не сумев сдержать победную улыбку, и почти сразу вскакивает, убегая к своему мольберту. Он быстро выхватывает из-под зажима несколько листов, ловит пристальный взгляд Бетти Бело и, убедившись, что Хак все еще не появился, возвращается к Эйсу.       Тот аккуратно берет из рук Сабо протянутый шероховатый лист плотной бумаги, чтобы разглядеть на нем карандашный набросок Эйфелевой башни. Хотя, судя по тому, что предстало его взору, нарисованное больше походило на законченную работу. Подушечкой большого пальца Эйс осторожно проводит по самым ярким уверенным штрихам в основании башни и по диагоналям моста. Но в последний миг он отдергивает руку, побоявшись смазать или испачкать лист грязными пальцами.       — Здорово. Очень похоже. И красиво. За сколько ты это нарисовал?       — За первые полчаса тут.       — А остальное время что ты делал?       Солнце ласкает и высветляет от природы смуглую кожу Эйса, делая ее реально белой. Оно оставляет на ней свой ровный горячий след. И, с одной стороны, Сабо нравится получаемый эффект, потому что он похож на пересвет в объективе камеры, словно выдержку выкрутили для усиления на полную, а с другой – слегка подбешивает. Потому что матовый цвет кожи Эйса до одурения красив и приятен глазу, в то время как солнце безбожно искажает естественное восприятие. Но тем не менее в его ресницах и почти черных локонах солнечные лучи мерцают фантастически одухотворенно.       Сабо не в состоянии сдержать улыбку, что так просится наружу, ведь он давно не чувствовал настолько концентрированного вдохновения. Молча он протягивает второй лист, на котором изображен сам Эйс. Еще более детально, чем башня. Постаравшись, Сабо с точностью до едва уловимых деталей запечатлел его профиль именно в тот момент, когда Эйс увлеченно провожал глазами небольшой цветастый катер.       — Пытался передать на бумаге то, что на самом деле красиво.       У Эйса аж живот скручивает от прозвучавшей откровенности, когда он смотрит на рисунок и узнает себя. Приятного рода дрожь щекоткой пробегает от плеч до затылка, немного коснувшись предплечий, где моментально встопорщились волоски.       Эйс теряется. Когда утром он выходил из отеля на часовую пробежку, когда пропустил положенный завтрак и остался сидеть на еще безлюдной набережной, он никак не думал, что через пару часов кто-то нарисует его портрет. Да еще накинет комплиментов сверху.       Несмело подрагивают губы. У этого Сабо достаточно точно получилось передать даже настроение Эйса в тот момент. Не говоря уже о самой внешности.       — Честно говоря, я не знаю, как на это реагировать, — немного смеется он, и ему неловко вдруг поднять глаза на Сабо. — Но у тебя очевидный талант. Меня, конечно, ни разу не рисовали до этого дня, но почему-то мне кажется, что твой вариант все равно будет лучше других.       — Я считаю, что нужно исправлять такое недоразумение, — Сабо продолжает всматриваться в Эйса, ни на секунду не ослабляя внимания. Он старается запомнить, запечатлеть в памяти каждую увиденную им деталь: острый, по-итальянски узкий нос, чуть прищуренные карие глаза с сеточкой мелких мимических морщинок, темные вразлет брови, очень подвижные, без изъянов губы, россыпь точек-веснушек на скулах и до самой шеи в абсолютно разных пропорциях. Все, что буквально вызывает в Сабо необузданное желание с наслаждением наблюдать и рисовать.       — И что это значит? — возвращая студенту-художнику его творение.       — Что я…       Закончить фразу Сабо не успевает. Как громом среди ясного неба раздается:       — Сабо!       Эйс удивленно наблюдает, как его новый знакомый с досадливым видом поднимается на ноги и, не проронив больше ни слова, плетется обратно к своему мольберту, где, упирая руки в бока, стоит недовольный седовласый мужчина. Почему-то Эйсу показалось, что Сабо не впервые получает нагоняй. Послушание редко служит союзником таланту. Скорее, упорство и собственное видение. В этом уж Эйс точно знал толк. Он весело усмехается, наблюдая, как придирчивый преподаватель меняется в лице, стоит ему увидеть, что его студент все-таки завершил намеченную работу. И возникшее раздражение сменяет очевидное одобрение. Второй лист, на котором изображен Эйс, Сабо прячет за спину, при этом успевая лукаво зыркнуть в его сторону. Странный момент прерывает мелодия телефона Эйса. Глянув на экран, он отвечает на звонок наставника, разом забывая о студенте-художнике.       Его разговор по телефону не длится больше десяти минут. Эйс слушает размеренный голос наставника, наконец получает расписание на ближайшие дни и даже посмеивается над мелкими неурядицами, произошедшими с учителем, пока сам он сидел на набережной Сены. В завершение Эйсу было велено в темпе вальса возвращаться в отель. Впереди для них в расписании значилось еще несколько важных встреч и окончательное подписание документов, чего он все никак не мог добиться весь последний месяц, пока был дома. Вечно находились различные причины. То ощутимо важные, то ерундовые, однако слишком докучливые. И вот сегодня не осталось ни тех, ни других, поэтому Эйс мысленно возликовал.       Путь до отеля всего ничего. Как и разговор, не дольше десяти минут. Эйс, воспользовавшись оставшимися мгновениями свободы, еще немного сидит на нагретой брусчатке набережной, наслаждаясь видом перед собой. А уходит, когда плотное белое облако закрывает солнце и накидывает первую за все утро тень, а платаны за спиной громко шуршат от налетевшего ветра. Он поднимается, отряхивает беговые шорты, покрепче перевязывает шнурки и двигается к проспекту. Но на полпути его зовут. С непривычки он откликается не сразу.       — Погоди! — подбегает к нему тот самый студент-художник. Его голубая рубашка, небрежно накинутая на плечи, треплется и вздувается, как корабельный парус, от порыва ветра, а волосы растрепаны не меньше, чем у самого Эйса.       Сабо протягивает ему тот самый карандашный портрет.       — Дарю.       — Уверен?       — Как никогда. Я легко расстаюсь с вещами. С работами тоже. Привезти что-то такого рода из Парижа мне кажется лучшим вариантом, чем магнитики или безделушки с Елисейских полей. Не согласен?       Смотрит Сабо как-то очень внимательно и даже чутка исподлобья. Так смотрят, заигрывая. Без лишней скромности. У него неширокая, однако честная, располагающая улыбка и абсолютно уверенные глаза.       — Ты всем так говоришь? — решение не вестись на заигрывание возникает спонтанно. — И всем раздаешь вот такие рисунки? Как часто на это ведутся?       Его вопрос вызывает смех. Чистый, открытый.       — Нет, не всем. Но всем, кому отдавал, нравилось. Люди любят внимание. Это приятно.       — Мне плевать на него, — улыбкой на улыбку отвечает Эйс. — В моей повседневной жизни его достаточно.       — Неудивительно. Было бы странно услышать обратное. Тебя сложно не заметить.       Последнюю фразу Сабо говорит отдельно и гораздо мягче предыдущих слов. Попутно оглядывая Эйса с головы до ног. До рельефных икр, до призывно выступающих косточек голеностопа над краем кроссовок.       Эйс снова чувствует дрожь, метнувшуюся по спине, и потому решает скорее ретироваться.       — Спасибо за рисунок, Сабо. Было приятно поболтать.       Дожидаться ответа не входило в планы Эйса. Он разминает до хруста шею, пару раз ведет плечами, а потом, развернувшись, мелкой трусцой пускается в сторону отеля. Сабо смотрит ему вслед. До тех пор, пока широкоплечая фигура в бело-красной майке не скрывается из виду у проспекта. Конечно, Сабо не думал, что будет просто поймать рыбу такого формата, но в то же время он не был наивным дураком, чтобы не закинуть приманку посущественнее. Все, что сейчас ему оставалось, – ждать.       — Эй, ты, ловелас! — кричит Бетти. — Иди мольберт складывай. Мы уходим. Хак говорит, дождь будет скоро. Закончим в аудитории.       Сабо было все равно, где продолжать рисовать дурацкую башню. Потому что он не станет этого делать. Не зря же он сегодня так долго разглядывал этого шикарного сицилийского бегуна. В своем воображении Сабо не мог решить лишь одно: какой из представляющихся ему вариантов отразит Эйса лучше всего. Ему не терпелось поскорее начать.