Votre Paris

      В Париж они возвращаются около пяти вечера. Немного разморенные, слегка вымотанные, но довольно бодрые для несостоявшейся в прошлый раз экскурсии по городу. Эйс удивляется предложению Сабо, который за каких-то полдня резко переключился. И не разобрать, что послужило причиной его столь внезапной смены настроения и поведения, как бы Эйс ни пытался вникнуть. Он чувствовал, что от него ускользает нечто очевидное. Сабо похож на рождественскую гирлянду, которая то светится, то мигает, а то вовсе не включается, и найти заветное реле, чтобы вскрыть и проверить его работоспособность, у Эйса не получалось.       Через час прогулки после беспонтовых Елисейских Полей, вполне обычной Триумфальной арки и десятка просьб туристов по пути помочь сделать им фото на память ребята успешно добираются до Эйфелевой башни. Увидев над собой титанических размеров громаду, стремящуюся ввысь и умело сплетенную из десятка тысяч металлических деталей, подобно искусному кружеву, Эйс мигом мчится под ее своды для новой фотосессии. Сабо же, наблюдавший его профиль в три четверти, успевает незаметно щелкнуть себе на память пару-тройку кадров. Получается поймать нужный ракурс, и он отмечает это с трогательной усмешкой на губах.       — Может быть, ты блогер?       Эйс оборачивается. Протискивается через группу туристов из Китая и останавливается рядом. Сабо не может понять, что за выражение на его лице. То ли торжествующее, то ли недоверчивое, то ли вообще удивленное.       — И почему ты так решил?       — Ты вечно все фоткаешь, часто зависаешь в телефоне, выглядишь как с картинки. И ты не спортсмен. И не фотомодель. А у меня последняя попытка.       Прыснув со смеху, в конце концов Эйс не сдерживается и ржет во весь голос. Его совсем не смущает, что он находится в общественном месте в окружении людей, которые периодически на него оборачиваются.       — И, видимо, попытка неудачная, — делает понурый вид чуть-чуть разочарованный Сабо. — Если нафоткался, давай уйдем отсюда. Здесь слишком людно.       Но уйти ему не дают. Эйс хватает за короткий рукав яркой рубашки и смотрит улыбающимися глазами, полными хитрых огоньков.       — Да нет, ты угадал. Ты охренеть какой везучий парень!       Сабо застывает в некотором шоке. Мысль о том, что случайно проскользнувшая в уме догадка оказалась верной, выглядит странно.       — И что у тебя за блог?       — А вот это, друг мой, вторая часть загадки. Но ты потратил все попытки. Хотя свое обещание про одно желание я сдержу. Придумал что-нибудь?       Кто бы сомневался, что и здесь кроется подвох. Только не Сабо. Ему, несомненно, очень хочется расспросить Эйса о его занятии и вообще много о чем, но ни место, ни время не были подходящими. И так случается с ними почти всегда. Кроме той ночи. Хотя тогда нашлась иная причина, помешавшая диалогу. Вспомнив об этом, Сабо не без унылого вздоха идет прочь из толпы туристов подальше от башни. Было бы куда смешнее и круче, окажись он сейчас в той самой футболке с надписью “The Eiffel Tower sucks”.       — Сохраню свой приз до лучших времен, — говорит он негромко, но Эйс, идущий за ним по пятам, прекрасно его слышит и довольно лыбится, оценив неприкрытую прагматичность. Что ж, он не был против.       Их неспешная прогулка продолжается, наполненная разговорами, шутками, каким-то обычным повседневным весельем, и Сабо чувствует себя комфортно. Не как обычно, когда он оказывался в центре среди большого количества людей, ощущая растущую изнутри тревогу и иррациональную злость. С Эйсом все воспринималось как-то иначе. Проще, спокойнее, интереснее. Иногда даже казалось, что некоторые вещи Сабо видит в первый раз. Настолько Эйс менял его восприятие. Настолько Эйс был для него непостижим.       Минуя набережную, музей Орсе и сад Тюильри, они выходят к Лувру, гуляют на площади у подсвеченной стеклянной пирамиды, где Эйс неудачно влетает в нее лбом, споткнувшись о собственные ноги; затем по мосту вновь пересекают Сену и оказываются на острове Сите. На нем Сабо заранее отметил пару последних мест для посещения: часовня Сент-Шапель и собор Парижской Богоматери. Он не ожидал, что Эйс окажется таким любознательным и внимательным слушателем. А еще пусть и не сразу, но Сабо периодически замечает на себе его взгляды чуть дольше обычного, что заставляет чувствовать волнами накатывающую неловкость.       Конечной точкой маршрута Эйс сам выбирает дом, где живет Сабо, забраковав предложение ближайшего метро. Но оставшийся путь он идет молча. До этого тараторил что-то, спрашивал и беззаботно смеялся. Однако тут притих. Шагает рядом по опустевшей улице, на которую они свернули, сунув руки в карманы, и часто поглядывает на вечернее небо. Эйс вдруг резко и отчетливо понимает, как ему не хочется, чтобы этот день кончался. И прогулка тоже. Ему хочется найти какой-нибудь несложный, очевидный способ задержать, остановить время, чтобы еще немного побыть в этом моменте.       — Честно говоря, у меня ноги отваливаются. Не знаю, как у тебя, — голос Сабо, сетующего на усталость, выбивает Эйса из размышлений. Они стоят возле двери, и Сабо уже как будто готов поскорее сбежать подальше от Эйса. Такой нетерпеливый, мнущийся с ноги на ногу, рукой он держится за ручку двери, готовый набрать код и войти внутрь.       — Мне не привыкать, — Эйс хмыкает, поджимает рот, сомневаясь в том, о чем хочет спросить. Ему помогает Сабо, успевший все-таки набрать нужный порядок цифр и открыть дверь подъезда. Возникает неловкий момент. И Эйс делает его еще более неловким, задав вопрос:       — А я могу остаться у тебя?       Сабо оборачивается так резко, что волосы разметываются по его лицу, а он их дергано смахивает прочь.       — Тебя и без того слишком много для меня за сегодняшний день. Да и будем честны, это фиговая идея.       Продолжение фразы о том, что оба помнят, чем закончился прошлый раз, Сабо благоразумно не озвучивает. В надежде, что Эйс сам в состоянии догадаться.       — Поэтому возвращайся домой. То есть в отель. Можешь даже прогуляться, если не устал. А я пошел, — махнув на прощание рукой, Сабо без церемоний уходит, и тяжелая дверь закрывается за ним. Эйс понимает – сегодняшняя прогулка окончена.       Поднимаясь по ступеням, Сабо старается не думать. Усиленно так старается, жмурится. Преодолевая второй, третий и четвертый этажи, к пятому он уже готов проклинать свое сознание, которое возвращается к просьбе Эйса, что стояла в ушах чуть ли не тревожным звоном под хрупким куполом его спокойствия. Настолько хрупким, что Сабо начал обратный отсчет до того, как оно опять рассыплется в прах. Если бы он только знал, что произойдет это гораздо быстрее, чем он предполагал. Было ли в его силах остановить это? Вряд ли. Вряд ли Сабо действительно имел право размышлять об этом. Поэтому, поднявшись на свой шестой этаж и усталыми движениями выловив из кармана ключи, он не обращает внимания на топот ног, приближающийся с каждым лестничным пролетом. Его окликают, когда он успевает открыть дверь и встревоженно дернуться от постороннего голоса в тишине лестничной клетки. Обернувшийся Сабо выглядит недовольным.       — Ну что еще? — кисло тянет он, раздражаясь и на себя, и на Эйса, возникшего перед ним. Очень хочется свалить по-быстрому, но приходится держаться.       Растрепанный запыхавшийся Эйс кажется немного странным, а полумрак вокруг них из-за нескольких неработающих светильников только добавляет атмосфере напряженности.       — Есть кое-что, чего я очень боюсь. Честно, пиздец как, — Эйс нервно прикусывает костяшки пальцев, смотрит на Сабо, как будто ждет реакции, но не дожидается. Как спортсмен на старте, шумно выдыхает, проводит обеими руками по волосам, загребая их назад, и за четыре шага преодолевает разделяющее их двоих расстояние. Эйс теснит Сабо к двери. — Но херня в том, что если не делать того, что хочется, становится еще хуже.       Сердце Сабо бешено прибавляет ритм, прогоняя усталость. Он не способен двигаться, ясно осознавая, куда устремлен взгляд Эйса. Его рука, державшая ключи, крепко сжимается, и Сабо чувствует, как ключ впивается в ладонь.       — Эйс, вали давай. Серьезно. Если ты сейчас что-то собрался сде…              Как и ожидалось, его не слушают и своевольно затыкают поцелуем. Быстрым и заметно боязливым. Не дольше нескольких секунд, за которые Сабо запоминает, что у Эйса очень горячие губы, и пахнут они апельсиновой газировкой, целую бутылку которой тот выхлебал.       — Я… — говорит Эйс, но замолкает, когда Сабо отстраняет его, удерживая зрительный контакт совершенно обезумевшими глазами.       — Мое право на желание. Я хочу им воспользоваться сейчас.       Твердый голос, которым он это произносит, наводит Эйса на мысль, что его собственный отчаянный порыв все испортил. Всего за миг он переживает такую волну страха и безнадежности, такую панику, холодом пронесшуюся по каждой клеточке тела, что не передать словами. Разжав пальцы, Эйс выпускает рубашку Сабо, нервно дернув уголком губ в попытке улыбнуться. Не получается. Его опережают.       — Еще раз. Сделай это еще раз. Нормально, а не по-детски. Мы же во Франции, mon dieu...       И Эйс делает. Набрасывается и теперь уже очень уверенно, глубоко целует, да так, что Сабо, даже если бы захотел, а он, разумеется, не хотел, не смог бы сопротивляться, не смог бы оттолкнуть его. Потому что руки лучше него самого знают, в каком месте и как крепко нужно схватить, чтобы прижать Эйса к себе еще ближе, чтобы вновь убедиться и ощутить в его груди беспрецедентно бешеный стук сердца. А рот уже давно ждет возможности опробовать поцелуй с проколотым языком.       Если бы Эйсу полгода или месяц назад описали ситуацию, в которой он занимается сексом с малознакомым парнем в другой стране, он бы усмехнулся такой фантазии, но, немного поразмыслив, не стал бы отрицать некоторую мизерную вероятность и, конечно же, никому бы о подобном не поведал. Но если бы ему сказали, что этим дело не кончится, и не пройдет и недели, как все повторится, да еще с поцелуями, Эйс бы заявил – невозможно. И именно вот это невозможное происходило с ним, когда они с Сабо, сцепившись, провалились в квартиру через открывшуюся дверь. Между ними больше не было никаких слов, только поцелуи, только неистово жадное мельтешение рук друг на друге. Та же квартира, тот же полумрак комнаты, тот же поскрипывающий в комнате порожек и та же кровать с жестким матрасом. В этот раз, правда, Эйс предпочел не приближаться к стенам, потому что ссадины на лице окончательно сошли всего лишь несколько дней назад.       Их близость случается гораздо быстрее, чем в первый раз. Наверное, потому что оба были настолько на пределе собственных эмоций и страхов, что, отпустив их, послав к чертям рассудок, они действительно делают то, чего хотят на самом деле, абсолютно о том не жалея. Ни приходящий в экстаз от дерзких и глубоких поцелуев Эйс, ни Сабо, со страстью их даривший.       Спустя час они лежат рядом и каждый думает о своем, долго не нарушая ночную тишину. В открытое окно доносятся отдаленные звуки раскатов грома, редкий шум машин с соседних улиц и изредка невнятные голоса поздних прохожих. С особым наслаждением Эйс втягивает носом проникающий в квартиру предгрозовой воздух и чувствует себя собой. Наверное, впервые с, кажется, совсем далекого детства, когда они вместе с Дьюсом, прогуливая школу, бороздили на лодке прибрежный шельф возле Капо Галло или Монте Пеллегрино, ловили мелких груперов, тунца, а иногда, случалось, и каракатиц. Тогда еще мама чаще улыбалась и пекла самую вкусную выпечку в их небольшом городке, а отец не пропадал в долгих, почти бесконечных командировках. Тогда было действительно хорошо.       — У тебя много приятных воспоминаний из детства? — Эйс тревожит окутавшую их тишину спонтанным вопросом, глядя куда-то за пределы окна.       — Смотря что называть детством, — немного подумав, отвечает Сабо. Попытка пожать плечами выходит смазанной, ведь если голова лежит на чьем-то животе, движения получаются неубедительными. Он поворачивается вправо, чтобы увидеть полного задумчивости Эйса, затылком упирающегося в стену. — А у тебя?       — Да. Пока мы всей семьей жили в Карини.       — А что потом случилось?       — Потом мы переехали в Палермо, и детство кончилось.       — Я думал, ты жил там с самого детства. Ты ведь сказал, что родом из Палермо.       — Ну да, потому что так проще. Раньше я всегда говорил, что из Карини, но люди вечно спрашивали, где это. В итоге смирился с тем, что Палермо звучит понятнее. Хотя находятся и те, кто даже этого города не знает.       — И город съел маленького конопатого мальчишку?       — Почти. Скорее, обстоятельства. Мы переехали, потому что мама заболела. Ездить на терапию в город по шесть часов в обе стороны три дня в неделю для нас было слишком накладно. Поэтому продали большой бабушкин дом в Карини и купили маленький на окраине Палермо. Как говорится, на что хватило сбережений. А потом все пошло как по накатанной. Маме лучше не становилось, работать она перестала, а отец… Он стал много ездить по командировкам, чтобы заработать денег ей на лечение. Но их никогда не хватало, а он стал появляться дома все реже и реже. Дошло до того, что его приезд домой раз в год стал праздником.       — Ты скучал по нему?       — Нет, — как-то резко отвечает Эйс, и черты его лица вмиг приобретают эмоции, похожие на сдержанную злость и досаду. Сабо, очевидно, затрагивает ту тему, которая расстраивает Эйса и ощутимо досаждает. — Скучала мама. Ей было тяжело и очень одиноко. Мы остались вдвоем, а мне только исполнилось девять. Я хоть и делал все, что мог для нее, но не в моих силах оказалось заменить отца. Да я и не должен был, на самом деле, хотя из кожи вон лез. Знаешь, как это невыносимо, каждое утро вставать, видеть ее бледную, уже уставшую, будто она и часа не спала, видеть ее подрагивающие время от времени руки, в которых постоянно появляются таблетки. То желтые, то белые, то розовые, то круглые, то капсулы. Это больше стало походить на рецепт нового медицинского салата. И она питалась им чаще, чем другой едой. Мама мало ела. Каждый раз, когда я вспоминаю то время, то не могу отделаться от чувства вины, будто я чего-то не сделал. Достаточно ли? Наверное, я мог и больше.       Эйс утих, и Сабо с замиранием даже сквозь темноту отмечает, как блестят у него глаза. Раздуваются и быстро сжимаются крылья носа, удерживая просящиеся наружу эмоции. Для надежности Эйс поджимает губы, а затем сквозь них выдыхает.       — Честно, я не знаю, каково это, Эйс. Большую часть уже осознанной жизни я прожил один. Иногда виделся с дядей и кучей других, не запомнившихся мне людей. У меня не было ни отца, ни матери рядом, поэтому мне сложно представить твои чувства тогда в детстве, — Сабо тянет к нему руку, касается волнистой пряди волос, мягко обрамляющей его усыпанную веснушками щеку, и отводит ее назад, — зато вижу их сейчас. У тебя это все еще болит.       Уязвимый Эйс, чувственный Эйс, приоткрывший дверь в свой внутренний мир, – то, что Сабо не надеялся и не планировал увидеть. Ничто вообще не предвещало, что между ними завяжется что-то более глубокое, чем просто временное знакомство. В этом не было какого-то плана, но химия, которая невольно закрутилась, обернула их отношения совершенно иным образом. Таким, какой Сабо когда-то стремился найти в другом человеке и не нашел. Жизнь снова переиграла его, отбирая статичность.       — Я ведь сюда приехал, чтобы получить диплом и признание в том, что я делаю. Чтобы, вернувшись, помочь маме осуществить ее мечту. Чтобы зарабатывать достаточно, чтобы оплатить то лечение, которое позволит ей жить безо всяких таблеток, жить долго. Чтобы она снова могла улыбаться без боли. Но… Я уехал, оставил ее одну. Точно так же, как мой отец. Я и до этого уезжал, пусть и не так далеко. Этого хватило, чтобы я стал ощущать, что становлюсь копией отца. Ради денег и погони за чем-то эфемерным я теряю время рядом с ней, оставляя ее в одиночестве. И от этой мысли мне становится тошно. От того, что здесь, в совершенно другой стране, я посмел считать, что на самом деле вовсе и не обязан стремиться к тому, что раньше считал правильным и единственно верным. Словно я способен делать много чего, кроме этого. Как будто я могу выбирать.       Сабо и представить не мог, какая внутренняя борьба происходила у Эйса за показным фасадом улыбок, расслабленности и уверенности в себе. Всем своим видом Эйс будто говорил: “У меня все схвачено!” Но под прочным панцирем обнаружилась ранимая душа. И в момент открытия столь потрясающе простой истины Сабо почувствовал себя нашедшим клад. Он наконец понял, почему этот сицилийский мальчишка его так вдохновлял.       — Дядя говорил мне как-то, что я похож на свою мать, — говорит Сабо спустя несколько минут, рассматривая потолок. Он продолжает лежать головой на животе Эйса, и ему нравится тепло его тела. — Ну, чисто внешне. Но по характеру – нет. Ни на отца, ни на мать. Говорит, что я вырос слишком жестким и рациональным, даже он таким не был, хотя во многом влиял на то, каким образом сложилась моя жизнь. И знаешь, то, что ты способен посмотреть на себя со стороны и начать сомневаться в правильности своих действий, думаю, уже делает тебя не похожим на отца. Он до сих пор в разъездах?       Скривив губы, Эйс демонстрирует быструю, полную скепсиса улыбку. Видно, что он продолжает о чем-то размышлять.       — Можно и так сказать. Однажды он приехал в мой день рождения. Маме тогда уже неделю было хуже, чем обычно из-за перерыва в приеме лекарств, так как долго не было поставок. Я встретил его на пороге и, смотря в глаза, сказал, чтобы он больше не приезжал. И он ушел. Просто ушел, ни о чем меня не спросив. Мне было пятнадцать. Но до сих пор я задаюсь вопросом: почему он не сказал ни слова? Как будто только и ждал, чтобы его освободили от этой каторги, которой мы для него являлись. Будто мы были якорем, что тянул его на дно, не позволяя двигаться дальше. А еще я очень боюсь, что однажды все-таки пойму, почему он это сделал, почему ушел. И сделаю так же.       Слова Эйса тревожат в Сабо воспоминания. Довольно поверхностные и очень внезапные, точно наждачной бумагой провели по коже. Воспоминания о том, как однажды дядя спросил его, хотел бы Сабо познакомиться со своими родителями. То был не праздный вопрос, он уверен, то было предложение. Но, испытав приступ необоснованной паники, Сабо отказался. А сейчас он понял, почему. Он тоже тогда боялся.       — Мне кажется, — на проявленные неожиданные доверие и открытость Сабо, как никогда, хочется ответить тем же, — проще думать, что мы чего-то не понимаем. Ну, знаешь, я вот думал, что не понимаю, почему меня с самого начала потянуло к тебе. Так было спокойнее моему сознанию – не выстраивать логические цепочки и не брать ответственность. А если перестать закрывать глаза и честно посмотреть на происходящее, отбросив любые “но”, “если” и тому подобное, окажется, что мы изначально уже все знаем. И признавать, что мы в чем-то ошиблись – трудно. Потому что привыкли воспринимать ошибки в негативном свете. Но то, блин, не совсем про твой случай… в общем, я хотел сказать, что, может, тебе нужно с ним встретиться? Спросить напрямую?       — Не знаю, — соскользнув на подушку головой, Эйс отворачивается, и Сабо приходится лечь по-другому. — Я, походу, вообще ничего теперь не знаю. Мозг разрывает, стоит только попытаться найти выход.       — Тогда подумай о приятном. О детстве в родном городе. Что насчет него?       Слышно, как Эйс задумчиво мычит. Шумно елозит головой, а потом несколько раз взбивает подушку. В конце концов он расслабленно хмыкает.       — В Карини у меня был друг – Дьюс. Нет, конечно, помимо него, у меня были еще знакомые, одноклассники, но только с Дьюсом мы творили разную дичь. Зачинщиком, правда, всегда был я. Не сказать, что он откровенно горел желанием проворачивать и пробовать приходящие мне на ум идеи, но, отдать должное, никогда от них не отказывался. Дьюс был крутым.       — Почему был? Вы больше не общаетесь?       — Ну, он с семьей тоже уехал вскоре после нас. То ли в Ливорно, то ли в Верону. Мне потом как-то не до друзей стало. Я ж говорю, обстоятельства сказали – пора взрослеть. Но иногда я думаю, может, попробовать найти его. Не факт, правда, что он меня помнит и вообще захочет говорить о чем-либо.       — Почему? — спрашивает Сабо, прижимаясь спиной к спине.       — Мы разошлись как-то, скажем, не особо хорошо.       — Как показывает практика, детские обиды из прошлого – пустяки.       — Думаешь, поцелуи с другом в семь-восемь лет стоит списать на этап взросления?       Сабо приподнимается на локте и оборачивается, совершенно не ожидая услышать подобное. Он еле сдерживает рвущуюся наружу улыбку.       — А я думал, ты – святая незабудка в этом плане. Но ты меня переиграл!       За свои слова Сабо получает подушкой по лицу и падает обратно на спину, пока Эйс еле слышно смеется.       — Не скучаешь по нему? Ну там, не интересно, каким он вырос? Вдруг ничего так?       И тут же получает снова – Эйс от души запускает в него подушкой повторно, нащупав ее поблизости.       — Завались. Ничего такого я не думаю про него. Мой интерес – исключительно дружеского формата.       Спрашивать насчет себя Сабо не стал. Вероятно, потому что боялся ответа Эйса. И незнание снова видится ему лучшим решением.       Их разговор фраза за фразой постепенно перетекает на менее значительные темы, да так, что через двадцать минут и вовсе сходит на нет. Когда на очередной вопрос Эйс отвечает подозрительно долгим молчанием, Сабо обнаруживает, что тот мирно спит, носом уткнувшись в матрас. Это была их вторая ночь, проведенная вместе. И, в отличие от первой, Сабо спалось значительно комфортнее. Тем не менее утром, оставшись в полном одиночестве, он успевает словить толику разочарования, даже несмотря на то, что Эйс испарился не просто так, а умчал на учебу, о чем оповестил его коротким сообщением. Окончательно хмурость и недовольство Сабо изжили себя, когда он вошел на кухню. Уставившись во все глаза на тарелку с еще теплой вафлей с творожным сыром и овощами в сливочно-пряном соусе, Сабо всерьез задумывается, сколько всего неизведанного таит в себе Эйс. А еще о том, что до его отъезда осталось слишком мало времени.