Votre Paris

      Потолок обычный. Ровный и серо-синий в ночной темноте. Ничем не выделяется среди прочих. В отличие от потолка в квартире Сабо. Там даже сетка мелких трещин на штукатурке выглядит словно произведение искусства, в котором при желании и богатом воображении можно обнаружить много интересных персонажей и животных. Эйс очень хорошо это помнит, потому что пялился на него тогда без малого два часа, в то время как Сабо спал рядом, привалившись к стене.       Эйс раздраженно вскидывается, хватает из-под головы обе подушки и выбрасывает их за пределы кровати. Одна за другой они врезаются в стену и падают на пол. Ему не спится уже вторые сутки. После разговора с Сабо в кафе. А еще они не общаются эти дни. Ни в переписке, никак. Мысли настойчиво лезут в голову Эйса, а он с той же настойчивостью выдворяет их прочь. И именно эта нешуточная борьба не дает ему спокойно спать. Лишь вопрос времени, кто быстрее сдастся: Эйс или его подсознание. Отдельная беда заключалась в том, что ему даже не с кем было это обсудить. Ну, почти не с кем. Единственный человек, который всегда его слушал, сейчас далеко. В Палермо. Дома. А еще она больна, и Эйс не хочет тревожить ее своими проблемами. Потому что в Париж он приехал не искать, а избавиться от них раз и навсегда. Приехал пройти дорогое и нужное обучение, чтобы получить тот самый диплом, который позволит ему больше зарабатывать и наконец оплатить полноценное лечение матери. Именно за этим он приехал. И не за чем другим.       — Эйс? Почему звонишь среди ночи? — после долгих гудков раздается сонный и взволнованный голос матери.       Он после некоторой заминки трет большим пальцем боковину телефона и одновременно старается подобрать слова:       — Привет… Извини, что разбудил. Как ты?       — Все как обычно, хорошо. Только ночь жаркая сегодня, пришлось открыть все окна, — слышно, как она пару раз кашляет в сторону. — Что у тебя стряслось? Вы снова разошлись во мнениях с Катакури?       — Нет, нет, конечно. Я бы не стал будить тебя по такому поводу в два ночи.       — Эйс, — вкрадчивый и заботливый голос матери приятно ласкает ему слух, а еще отзывается нотками боли. — Даже если тебе кажется, что ты слишком взрослый, чтобы делиться со мной переживаниями, ты всегда можешь просто помолчать со мной об этом, и я все равно тебя поддержу.       В номере отеля ночная темнота рябит и покачивается, разбитая светом с улицы, светом от витрин магазинов и от фар мимо проезжающих машин. Эйс с кислым разочарованием разглядывает кажущееся ему безжизненным и холодным пространство, вдыхает уже знакомый остаточный лимонный запах чистящих средств, а затем роняет голову на поджатые к груди колени. Ему становится тошно.       — Я не хочу быть как он, понимаешь?       — Эйс, ты не…       — Я стараюсь, делаю все, чтобы не быть таким же. Не делать таких ошибок, не поступать так, как поступал он. Не хочу, чтобы меня ассоциировали и сравнивали с ним. Не хочу, чтобы ты брала его чертовы деньги. Я не хочу, чтобы ты страдала, мам.       — Эйс…       — Знаешь, раньше у меня это получалось довольно легко, я не испытывал каких-то трудностей, просто делал то, что нужно. И я не видел альтернативных вариантов. А теперь, тут… Не знаю. Каждый день я борюсь с чувством того, что не смогу, что, может быть, это вообще не мое. Что, возможно, все, что я знал о себе, о своих возможностях и желаниях, не имеет ничего общего с реальностью. Мам, этот блядский город, кажется, сводит меня с ума.       — Эйс, это называется “познакомиться с собой заново”, — он слышит, он буквально знает, что она улыбается и что улыбка ее именно та, заботливая и очень нежная, какой всегда бывает, когда они говорят по душам. Он слышит отдаленный скрип кровати, а значит, мама встала с нее, и различает ее шаги по шершавой бежевой плитке по направлению к веранде. Там всегда дует приятный морской бриз. Эйс слышит шум волн.       — Новые места, куда нас заносит жизнь, так или иначе пугают. Но также они нас и учат. Учат смотреть на все под другим углом. В том числе и на то, как мы живем, что делаем, о чем думаем и мечтаем, о приоритетах и о бессмысленных вещах тоже. Учат видеть то, чего раньше не видели, и думать о том, о чем даже не смели помыслить. Поэтому в какой-то момент нам может казаться, что мы не знаем, кто мы на самом деле и чего хотим, не знаем, действительно ли нам важно сейчас то, что было таковым еще месяц или год назад. И это нормально, Эйс. Ты – человек, я – человек. Мы – люди и способны различать не только десятки и сотни оттенков в цвете, но в жизни тоже. В мыслях, ситуациях. Нет ничего однозначного, как и нет ничего правильного. Все вокруг – только последствия нашего выбора, который мы вольны менять. Потому что жизнь тоже меняется, а нам нужно как-то с этим справляться.       Эйс немного молчит, кусает губы, думает.       — Я не могу бросить свое обещание, мам. Я хочу, чтобы ты была здорова и снова могла делать то, что хочешь, что приносит тебе удовольствие. Без страданий. Без ежедневной боли.       — Знаю, милый. Знаю. А еще я знаю, что это совсем не то, чем тебе нужно заниматься в жизни. Ты просто с детства ничего, кроме этого, и не видел. И в том доля моей вины. Надо было отправить тебя к дедушке, когда он предлагал, жил бы сейчас с ним и не знал бы бед.       — Никуда бы я тогда не уехал от тебя. Ты ведь знаешь.       Она тихо смеется, как смеется любая мать, чувствуя любовь своего ребенка:       — Но не теперь?       — Не знаю, что делать.       — Делай то, в чем у тебя нет сомнений. А если они появляются, то найди причину и сделай ее своим преимуществом.       У Эйса становятся мокрыми глаза. Он смотрит вверх на дурацкий невыразительный потолок, смаргивает подступающие слезы и шмыгает носом. Мама, как никто, всего несколькими точными фразами способна заставить его развести сырость в душе и на лице. Но Эйс все-таки умудряется посмеяться.       — Это сложно.       — Но не невозможно. И я не хочу, чтобы ради меня ты делал то, что, может быть, даже совсем и не хочешь. Слышишь меня?       — Да.       Теперь они молчат вместе. Эйс утирает потекший нос, а его мама садится в шезлонг, прикрыв ноги легким пледом.       — И, Эйс…       — М-м?       — Ты совсем не похож на Роджера. Разве что внешне в молодости. Но то, как ты себя ведешь, что делал и делаешь для меня, лучше всего показывает, насколько вы разные.                    — Тем не менее сейчас меня нет рядом с тобой так же, как всегда делал он и продолжает делать.       — Ты мой сын, а не муж. Это разное. У тебя своя жизнь, и ты не сможешь и не должен прожить ее рядом со мной. Однако это никак не влияет на твою любовь и заботу обо мне. И если тебе потребуется вся жизнь на то, чтобы найти себя, чтобы понять, где твое место и кем ты хочешь быть, то это никак не делает тебя плохим сыном и тем более не лишит моей любви.       — Тебя послушать, так я волен делать все, что захочу, — усмехается Эйс, разглядывая янтарный кулон в руке.       — Так и есть.       Он качает головой:       — Иногда ты такая простая, я удивляюсь. Будто тебе двадцать пять, а мне сорок восемь.       Какой теплой и нежной выглядит ее улыбка, Эйс не видит, как и заблестевших глаз, и чуть покрасневший нос.       — Эйс, я хочу спросить у тебя кое-что, можно?       — Тебе все можно. Конечно, спрашивай