Votre Paris

      Как правило, в выходной день в начале июня люди заполняют собой не только городское пространство, но и выбираются в парки на природу. Большинство, конечно же, ломятся в сторону Версаля или в Медон. На худой конец, как считал Сабо, люди стремились в идиотский Диснейленд, что вообще кажется ему жутко неприятным выбором. И потому он посчитал отличной идеей отправиться туда, где шанс встретить туристов значительно меньше. В Монморанси. Большой заповедник на северо-западе Парижа, на территории которого на деле было еще безлюднее обычного. И в этом для Сабо имелась своя прелесть.       Они доходят до старого могильника на холме, расположившегося под кронами нескольких раскидистых тисов. На карте это место звалось кладбищем Боска. Это же было выгравировано на гранитной плите первого в ряду замшелого надгробия. Эйс без особого энтузиазма окидывает взглядом холм и памятники.       — А ты очень буквально имел в виду безлюдные места, да? Кладбище – оригинально. Нет, я вообще собирался сходить на Пасси, говорят, там красивые ангелы и склепы.       Усевшись на деревянную перекладину ограждения, Сабо ослабляет шнуровку правого кеда, блаженно вздохнув. После часа ходьбы ему вечно натирало под косточкой, и в этот раз аж до крови, что он обнаружил, сняв носок.       — Вынужденная остановка. Хотя осмотрись. Это семейное кладбище Босков. Семья тут похоронена. Луи-Огюстен Боск д'Антик и его жена, дочери да еще некоторые родственники. Сам Боск был натуралистом. Довольно важным человеком в истории Парижа. Он скрывал у себя дома политически активных друзей и, внимание! — указательный палец одной руки Сабо поднимает вверх, пока второй он влажной салфеткой аккуратно стирает кровь с разодранной мозоли, — мемуары Манон Ролан! Самой известной женщины времен французской революции! Боск был близким другом ее и ее мужа и также знал политика Луи-Мари де Ла Ревельера-Лепо. Боск много понимал и помогал революции. Интересный был человек.       В кронах тисов чирикают воробьи, дует легкий ветерок, взлохмачивая волосы Сабо. Эйс смотрит и вдруг понимает.       — В тебе живет душа революционера, как я вижу, — он присаживается рядом. — Теперь понятна твоя любовь к Fas a la mer.       — Как мило ты по-итальянски коверкаешь название песни.       Эйс снисходительно усмехается и глядит в сторону, где солнечные лучи игриво танцуют в листве деревьев, спускаясь на песчаную тропинку, ведущую к холму.       — На самом деле ты не так далек от правды. Насчет революционной души, — роясь в своей сумке, Сабо пытается найти пластырь. Ведь утром он точно брал его с собой. Он уверен. Но, вытряхнув все содержимое сумки на землю, ничего, кроме блокнота, ручек, карандашей, наушников, портмоне и крафтового пакета со съестным, он ничего не находит. — Бля, посеял, что ли?       — Чего ты там?       Услышав недовольный голос и копошение рядом, Эйс поворачивается и удивленно поднимает брови, рассматривая странную композицию.       — Только не говори, что тебе взбрело в голову порисовать здесь и сейчас, — замечает он, надеясь на ошибочность предположения.       Сабо бросает на него далеко не радушный взгляд, а затем начинает думать, пожевывая губами.       — Можно было бы. Но… у тебя часом нет с собой пластыря? Кажется, я его либо потерял, либо забыл. Не могу идти так дальше.       Взгляд Эйса застывает при виде свежей, блестящей от крови и сукровицы мозоли. Разодранная в хлам, она не меньше сантиметра в диаметре, к тому же выглядит достаточно болезненно. Эйс слегка морщит нос. Однако ему мигом приходит несомненно гениальная идея.       — Нет. Но знаю вариант получше.       Следующие пять минут Сабо, сидя все на том же месте, заинтересованно следит, как Эйс, вскочив, принимается что-то разыскивать на земле в радиусе десятка метров. Носками кроссовок он поддевает ветви кустов, отгибает густую разросшуюся траву, отпинывает сныть и сухой прошлогодний опад. Пока вдруг не приседает, уперевшись коленями в траву. Ракурс, когда Эйс еще сильнее пригибается к земле, Сабо нравится. Правда, зарисовывать он не решается. Лучше запомнит, а дома выведет на бумаге. Все-таки красивое у Эйса не только лицо. Как-то в целом по-спортивному выглядит его телосложение. Особенно пришлись Сабо по вкусу ноги и особенно та часть, что ниже колена – икроножная и голеностоп. Рельефный, точеный. Очень хочется потрогать, запомнить по ощущениям, но он вовремя себя одергивает. Эйс точно такого не позволит. И Сабо понял это еще с той фразы, что Эйса не интересует внимание, хотя он им не обделен. Так говорят люди, знающие себя и свою цену. У Эйса она высока. И то, что Сабо удалось выволочь его на вторую встречу, он считает не чем иным, как удачей в чистом виде. Здорово уже иметь возможность его рисовать, чего, в принципе, если откинуть амбиции, вполне хватало. Но в любовании задницей Эйса Сабо не мог себе отказать. Длится это, правда, недолго. Вскоре он возвращается и не с пустыми руками..       Эйс садится рядом, достав из своей спортивной наплечной сумки бутылку. Открутив крышку, он поливает водой несколько зеленых листиков, зажатых в руке. Немного трет их и вновь ополаскивает.       — Положи ногу на колено, — командует Эйс, разумея свое колено, а не колено Сабо. И тот немного подвисает, прежде чем выполнить просьбу, чуть сильнее разворачиваясь.       Дальше Эйс действует молча. Сабо быстро узнает, что за листья раздобыл Эйс, отчего не может сдержать улыбку. Активно разминая пальцами, Эйс согревает и растирает плотный подорожник. Когда результат его удовлетворяет, он, чуть наклонив стопу Сабо от себя, подушечкой пальца осторожно размазывает по мозоли зеленую кашицу, а сверху кладет целый мясистый лист.       — Серьезно? — смеется Сабо, пытаясь скрыть смущение. — Так дети делают.       — Ой, а ты прям офигеть какой взрослый. Сколько тебе? — Эйс кривится, глядя на Сабо. — И вообще, тебе положено сказать мне merci.       Последнее слово он произносит потрясающе правдоподобно, чисто и без акцента. У Сабо даже мурашки бегут от этого мурлыкающего “р” в исполнении Эйса. Так это оказалось будоражаще на слух.       — Merci beaucoup, — ожидаемо отвечает он.       Сабо пытается убрать ногу, но попытка выходит неудачной. Эйс крепко сжимает его лодыжку, призывая оставаться на месте и не двигаться. Сабо едва сдерживается, чтобы не зашипеть. Хватка у Эйса очень крепкая.       — Ты спортсмен. Сто пудов, — ни с того ни с сего бросает Сабо. — Боксер или легкоатлет, не знаю, но то, ради чего ты прилетел в Париж, я уверен, касается спорта.       — Потрачена.       Сабо хмурится, не понимая.       — Попытка твоя, одна из трех, потрачена. Ты не угадал. Но бегать я люблю, — воспаление под подорожником постепенно спадает, Эйс замечает это, заглянув под листок.       — Блин. Не врешь?       — А должен?       — Ладно. Верю. Облажался. Все, дай мою ногу обратно.       Рывок Сабо опять остановлен. Эйс хватает его за большой палец ноги и с абсолютно серьезным видом произносит:       — Я тебе щас палец сломаю. Ты не можешь посидеть еще пять минут?       На что Сабо, запрокинув голову, взрывается смехом. Эйс наблюдает за ним со странной смесью радости и долей растерянности. Сабо ведет себя слишком непредсказуемо. И, пожалуй, Эйсу нравится такой расклад. Скучно, когда сходу читаешь людей, их мысли и реакции. С Сабо так не получается. Почему?       Отсмеявшись, тот утирает глаза, тут же с до безобразия радостным видом заявляя:       — Знаешь, некоторые из тех, кого я рисовал, подрались бы с тобой за возможность подержать меня хотя бы за ногу. Забавно, с какой легкостью это досталось тебе.       Эйс приподнимает ногу Сабо, убирает свои колени и разжимает пальцы. Голая стопа Сабо шлепается прямиком в пыльную землю, прежде чем ее хозяин успевает что-то осознать.       — Если у нас одинаковый размер ноги, можем попробовать поменяться, — Эйс кивает на свои яркие черно-розовые с желтой полосой кроссовки. — Хотя не понимаю, зачем ходить в той обуви, что натирает.       Сначала Сабо молчит, высматривая нечто под своей ногой, которой задумчиво водит по песчаной земле. Он смотрит то на голую ступню, то на ту, что была обута в некогда белый кед. Но потом он вскидывает голову так же резко, как принимается собирать свои вещи обратно в сумку. А затем разувается полностью, связывает кеды шнурками и вешает через плечо.       — Раз ты засиделся, идем, покажу прикольное место. Ну, на мой взгляд, прикольное.       Эйс хмыкает. Ступни Сабо моментально становятся пыльными, помимо того, что одна из них вдобавок была зеленой. Но этому парню, походу, плевать на свой внешний вид. В принципе, об этом говорят и расстегнутая красная рубашка навыпуск, и светло-бирюзовые брюки. Не плачевно, только очень неоднозначно. У самого Эйса предпочтения в одежде куда сдержаннее. На прогулки он чаще просто одевается по-спортивному, так комфортнее. И сейчас его блеклые серые шорты и темный свитшот на фоне Сабо выглядят слишком неприметно. Как надо. Единственное…       — Это мужская солидарность или любопытство? — спрашивает Сабо, увидев, что делает Эйс в следующую минуту. А именно – снимает кроссовки. Несколько раз прыгает, подняв облако пыли, и улыбается.       — Экспромт. И, кажется, прикольный. Я так только дома хожу по пляжам. Ну, и в детстве.       — С подорожником? — хитро щурит глаз Сабо. — С подорожником. Идем в твое суперместо.       Обгоняя его, Эйс довольно раскручивает в руках точно так же связанные шнурками кроссовки. Пока его не останавливают голосом, полным смеха.       — Ваш корабль идет не по верному курсу, капитан! Нам направо.       Приходится остановиться, но Эйс ни капельки не раздражается. Наоборот. Ему по-детски весело.       Через сорок минут перед ними расстилается поле. Сочно-зеленого цвета. На горизонте виднеется редкая лесополоса и щадяще греет солнце. Сильно пахнет сырой землей, горечью травы и сладостью персикового леденца во рту Сабо последних шесть минут. Эйс даже засекал. Но когда в желудке неприятно заурчало, то он с разочарованием понимает, что не подумал о перекусе. Привычка ошиваться в людных местах с доступом к благам цивилизации отключила в нем предусмотрительность. А тут на километр вокруг – только лес, поля, где-то в двухстах метрах стихийная свалка и несколько домов на той дороге, с которой они свернули чуть ранее. Да и от домов еще идти и идти до возможного магазина или кафе. Эйс не знает, его карты не работают как надо. Сеть почти не ловит. Он тщетно расхаживает от края к краю по крыше кирпичной одноэтажной постройки. Заброшенная, она не имела ценности и значимости. Поэтому парни торчали на ней, не беспокоясь, что их прогонят.       — Тебе сейчас так необходим телефон? Сядь посиди, — Сабо складывает ноги по-турецки, поверх кладет блокнот и начинает вовсю орудовать карандашом. Создавать наброски.       Их много. Они передают каждое движение Эйса. Когда сидит, когда расслабленно стоит, спрятав руки в карманы, когда глупо тянется вверх с вытянутой рукой и зажатым в ней телефоном, когда просто смотрит вдаль, пока ветер играючи треплет его волосы.       — Я хотел посмотреть, где тут можно поесть, но бесполезно. Глушь.       Он устало возвращается туда, где сидел несколькими минутами ранее. Ложится на рваный кусок потрескавшегося и давно бесполезного рубероида, спускает ноги с края крыши и не сдерживает вздох разочарования.       — Ты голодный? Сказал бы. Я взял с собой сэндвичи.       Вначале Эйс замирает. Но почти сразу же приподнимается на локте и с осуждением глядит на светлый затылок Сабо.       — Я, правда, не знаю, что ты ешь и что ты любишь. Поэтому решил исходить из логики. Ты итал… кхм, сицилиец. Там у вас кругом море, да и кухня средиземноморская, как правило, основана на морепродуктах. Принимая все это во внимание, ну, и то, что обычно все любят креветки, для тебя – сэндвич с креветками, паприкой, помидорами, табаско, горчицей и чем-то там еще. Держи.       Протянув Эйсу завернутый в бумагу сэндвич, он теряется от устремленного на него угрюмого взгляда.       — Терпеть не могу креветки. У меня аллергия.       — Черт. Снова мимо.       — С чем твой сэндвич?       — С ростбифом, рукколой и ореховым соусом. Еще там немного чили…       — Отлично. Пойдет.       Ну, решает Сабо, ничего не поделать. Креветки он в принципе любит. Поэтому отдает Эйсу свой сэндвич. Попробует его в следующий раз.       Эйс неприлично удовлетворенно мычит, когда принимается за еду. Сидит, болтает грязными босыми пятками в воздухе и пачкается в соусе. А Сабо в это время хрустит креветками, выбирает помидоры и складывает их на пакет рядом.       — Блин, супервкусно. Где ты это покупал?       — Кафешка возле дома. Перед учебой или если еду куда-нибудь, всегда захожу. Там не очень-то бюджетно, но оно стоит того.       Доев свою порцию в рекордный срок, Эйс вытирает пальцы о чистый кусок оставшейся обертки, затем лезет в карман и вытаскивает несколько купюр. Их он протягивает Сабо.       — Не люблю быть должным.       Сабо давится креветкой, тут же ее выплевывая. Она летит по кривой дуге, теряясь внизу в зарослях белены.       — Иди нахрен. Убери это. Я тебя угостил. Если бы мне нужны были деньги, я бы развел тебя на них в первый же вечер.       — Развел в первый же вечер? — выгибает бровь Эйс, убирая мятые евро обратно. — А ты уверен в себе.       — Будто ты нет.       — Смотря в чем.       — Ну вот. И я. Я уверен в том, что делаю. В том, что люблю делать. В том, что рисую, например.       — Кстати, об этом. Ты ничего больше не показывал из своих… набросков? Рисунков? Как правильно назвать? Не знаю.       — Тебе интересно?       — Ну, — он щурит один глаз, склонив голову к плечу, и рассматривает зеленое поле. — Не совсем. Скорее, мне интересно, что такого ты видишь во мне, из-за чего мы вот здесь, к примеру. Или сэндвич тот же. Хочу посмотреть и понять.       На миг Сабо прекращает жевать, глупо пялится на выложенные им в ряд помидоры. И он не может с точностью сказать, что провоцирует ступор. То, что Эйс не набросился на него с бешенством, неистово желая узнать, как же его образ выглядит на бумаге? Или то, что впервые кому-то интересно копнуть куда глубже в суть? В итоге он даже не может толком сформулировать свои мысли. Рассеянно доедает последнюю жесткую корочку хлеба.       — Я не смогу тебе объяснить. Потому что не знаю, как, — пожав плечами.       — Можешь не думать о том, насколько мне будет понятно. Просто расскажи, как это происходит в твоем сознании.       Сабо берет в руки блокнот. Страницы шелестящим веером мелькают перед глазами. В блокноте пятьдесят шесть страниц, восемнадцать из которых заняты исключительно одним Эйсом. Можно было бы назвать это одержимостью, но у Сабо есть более подходящее и емкое слово. Им он еще никого вслух не называл.       Он, неглядя, протягивает блокнот Эйсу. И тот берет.       — Вообще люди, когда узнают, что я студент художественного, склонны считать, что мне нравится рисовать. Непременно. Но нет. Мне не нравится. То есть мне не нравится рисовать все подряд. Во многом поэтому у меня и возникают проблемы в учебе. Споры с преподавателями, бесконечные переделки, нарушение правил и бла-бла-бла далее по списку. В большинстве своем, — сорвав одинокую травинку, сумевшую вырасти из-под слоя рубероида в кирпичной расщелине, Сабо крутит ее перед собой, будто видит не ее, а нечто более интересное. — У меня не вызывают восторга те вещи, которые нравятся моим однокурсникам и преподавателям. Все академические задания я делаю совершенно равнодушно, даже, скорее, с раздражением, правда, за последний год стало проще абстрагироваться. Идем ли мы на пленэр, или делаю я курсовую работу – мне неинтересно. Да, я хорош в своих навыках, нет смысла отрицать очевидное, но будто все, что приходится переносить на бумагу, не имеет в себе никакой идеи, тайны. Смысла. Будто все пустое. И большинство лиц, которые я когда-то рисовал, наивно полагая, что мне нравится, тоже были пустышки. Я понял, как сильно обманывался все это время, стоило лишь отвлечься от дурацкой Эйфелевой башни и найти тебя там на набережной. За всю мою жизнь столь пронзительное чувство, столь неистовое желание рисовать без устали увиденное я испытывал… Раза четыре или пять. Четыре, наверное. И ты – четвертый. Именно поэтому мы сейчас тут сидим. Потому что мне жизненно необходимо понять истинную причину этой хрени.       Обернувшись через плечо, Сабо улыбается.       — Кажется, не получилось объяснить, но, как видишь, мне самому трудно понять.       — Да нет, — хмыкает Эйс, и выглядит он при этом каким-то погруженным в собственные мысли. — Возможно, я понял, о каком ощущении ты говоришь.       — Расскажи тогда.       — Не хочу, — он снова ложится. — Я заморил червячка, и теперь нужно просто полежать.       Выпытывать что-то у него не имеет смысла, понимает Сабо. Если этот парень не хочет, то не хочет. В таком случае развести его на что-либо вряд ли представлялось реальным.       — Хорошо, что сегодня не обещали дождь, — глядя в высокое голубое небо, Сабо щурит глаза и прикрывает их от слишком яркого солнца ладонью. — На следующей неделе так хорошо не будет.       Вряд ли Эйс его слушал. Закрыв локтями лицо, он недвижимо лежал, пригретый дневным теплом. Его широкая грудь мерно вздымалась от каждого вздоха. Было ощущение, будто Эйс дремлет, проверять Сабо не стал. Перевернув лист, он плавно выводит на чистой белой поверхности новую линию. А за ней – еще одну, которая в реальности завораживающе очерчивает мягкий рельеф живота Эйса, провокационно видневшегося из-под края свитшота. Сабо очень старательно вырисовывает увиденное. Кусает губы и чувствует, как по телу проносится приятный мандраж.       Эйс без понятия, как они провели в этом странном парке целый день, куда улетело время и почему ему это не осточертело даже к вечеру. Конечно, он чувствовал легкую усталость, пресыщенность и сонливость, в конце концов, однако больше другого его снедал голод. Все же для Эйса невыносимо поесть лишь полтора раза за десять часов. Поэтому, когда они оказываются ближе к центру Парижа, Сабо затаскивает их в маленькое кафе, спрятанное в неприметном переулке, уходящем с оживленной улицы. В то самое кафе, где он купил съеденные днем сэндвичи.       — Класс, — вдохновленно говорит Эйс, сглотнув слюну, пока пробегает глазами по ламинированному меню. — Охрененный и нифига не банальный выбор. Почему тут не стоит очередь из людей?       — Место недостаточно заметное. Нет зазывал и рекламы, да и улица не шибко туристическая. А еще осталось полчаса до закрытия. Так что выбирай быстрее. Мистер Ив Шеро – человек немолодых лет.       Глянув из-за столика поверх меню на пожилого мужчину с гордой осанкой и лихо закрученными кверху усами, Эйс так бы не сказал.       — Ив как Ив Монтан? — вопрос у него вырывается сам собой, Эйс даже подумать не успевает.       На что Сабо удивленно присматривается к нему, снова не сдерживая улыбки.       — Любишь французский шансон? А ты полон сюрпризов.       Закатывая глаза, Эйс определяется с выбором и намеревается встать, чтобы сделать заказ. Но в его движениях и реакции впервые чувствуется нечто холодное, отстраненное.       — Нет. Мама любит, — и резко меняя тему. — Я определился, пойду закажу.       Но Сабо тоже встает, вытаскивает портмоне из сумки и машет им мистеру Шеро.       — Он говорит только на французском. Так что скажи, что выбрал, — поясняет Сабо.       — Что, снова собрался платить за меня?       — Не, ты заплатишь. Я просто должен был ему с той недели.       С этими словами Сабо идет к стойке для заказа, а Эйс плетется следом. Он прислоняется к стене с желтой кирпичной кладкой и пару минут слушает чистую французскую речь. В отличие от Сабо, который произносит слова бегло, чуточку небрежно, как казалось Эйсу, владелец кафе, мистер Ив Шеро, разговаривает куда более сдержанно, звучно, словно даже хрестоматийно, притом что Эйс вообще не был в курсе, как звучит эталонная французская речь. Однако разница в произношении и манере говорить была отчетлива. Но Эйсу действительно понравилось слушать Сабо, хоть он и не понимал, о чем тот говорит. Пока не толкнул Эйса в плечо.       — Эй. Так что ты будешь?       — Вон тот – “сальса”. Там же и пепперони, и чоризо?       Ему кивают. Эйс расплачивается, поймав от мистера Шеро беглый, но внимательный прищур. Всего-навсего один миг, и сразу стало понятно – он знает. От этого у Эйса по спине непривычно тронуло холодком. Обычно его не пугает собственная узнаваемость, только вот сейчас ее хотелось меньше всего. Но с его неуемной натурой кажется сомнительным, что он смог бы два месяца смирно сидеть на привязи в отеле. Не по его части. У Эйса почти не чесалась совесть. Чуть больше она закопошилась в нем, когда хозяин кафе внезапно выговаривает на подозрительно чистом итальянском:       — Mia nipote ha mostrato quello che fai. Sei un talento.       — Grazie, — бормочет Эйс в ответ и неуверенно смотрит в сторону отошедшего Сабо. Тот не оборачивается. Видимо, не услышал.       Мистер Ив Шеро галантно кивает Эйсу, принимаясь за заказы. А тот между тем всерьез задумался: насколько в реальности его лицо может быть узнаваемо здесь? Ведь тут тебе не Палермо и даже не Италия. Но это Франция, возражает Эйс сам себе, пока возвращается к столику и диванчикам. Он бездумно обводит взглядом светлое помещение маленького кафе, аккуратные пластиковые цветы в металлических кашпо на верхних полках, а затем устало падает головой на столешницу.       — Я без сил.       — Всего-то пару часов пошлялись.       — Да я не ел же почти ничего.       — Легко же тебя заморить.       — Не заблуждайся. Я так растекся, потому что ощущаю себя в относительной безопасности. Иначе ты бы ничего и не понял, — мычание Эйса в сгиб локтя Сабо разбирает с трудом.       И только по причине того, что сам облокачивается о стол, почти нависая над его вихрастым затылком. На нем забавно топорщатся несколько темных прядей. Сабо увлеченно разглядывает их под разными углами, склоняя голову то на один бок, то на другой до тех пор, когда сдерживаться уже не хватает сил. Эйс незаметно вздрагивает.       — Что ты делаешь?       — Трогаю твои волосы.       — Зачем?       — Интересно стало. Ну, типа, знаешь, — накручивая самую вьющуюся прядь на палец, Сабо с приятным чувством моментально стягивает ее, как атласную нить. — Достоверность изображаемого объекта, если он с натуры, прямо пропорциональна количеству и качеству взаимодействия с ним.       — М-мм, — Эйс чуть приподнимает голову над локтем. Карие глаза внимательно смотрят. — Больше трогаешь – больше знаешь, так, что ли?       — Ну что-то вроде того.       Снова накрутив прядь на палец, Сабо, как нашедший игрушку мальчишка, игриво ее отпускает.       — Пиздеж. Я хоть и не художник ни дня, гуся тебе только раза с десятого, может, нарисую, не спутав с курицей, но такой чуши не слышал. Долго думал?       — Не очень, — новую попытку дотянуться до своих волос Эйс предупреждающе пресекает, отбивая руку Сабо в сторону.       — Прекращай.       — Окей.       Не успевает Сабо в безобидном жесте вскинуть ладони, как его зовет хозяин кафе. В руках у мужчины – два крафтовых пакета. Один он отдает подошедшему Сабо, а для второго лично подзывает жестами Эйса и тихо говорит ему, прежде чем отдать заказ:       — All'interno c'è un piccolo regalo.       — Mille Grazie, — как болванчик, кивает Эйс, берет пакет и, не дожидаясь Сабо, выходит за дверь. Уютная тишина кафе сменяется звуками оживленной улицы и теплым запахом города вместо аромата хлеба.       — Чего пулей вылетел? — выходит следом Сабо. Он подозрительно косится на Эйса, пока убирает в сумку пакет с сэндвичем.       — Душно стало.       — Ладно, — делать вид, будто поверил, Сабо не стал, но и продолжать выпытывать – тоже. — Тут до метро довольно близко. Вниз по улице, потом повернешь налево на Жакоб, до конца и направо по Сене, там пятачок домов увидишь, за ним метро.       — Да я карту открою или такси вызову.       — Отсюда дорого. Не советую.       — Так, значит, ты меня бросаешь, чтобы уже через десять минут быть дома?       — Через семь.       — Еще лучше.       Сабо разводит руками, улыбается и сбегает по ступенькам вниз, направляясь в сторону, противоположную той, куда нужно идти Эйсу.       — Сходим куда-нибудь на следующей неделе, если погода не будет отвратной!       В вечернем полумраке, в свете уличных фонарей Сабо кажется ярко-рыжим. Он пятится назад, пока говорит, а Эйс наблюдает за ним, сам не зная, зачем. В итоге он просто показывает Сабо большой палец, пихает руки в карманы и идет вниз по улице.       — Эйс! – вдруг раздается позади.       Эйс вздыхает. Неохотно оборачивается.       — Покажи язык!       Но Эйс лениво показывает фак. Потом второй. А потом и язык. Именно таким его Сабо фоткает на свой телефон, довольный полученным кадром. Он думает, что это офигенный кадр. Эйс же думает, что это неоправданно. Катакури обязательно бы высказал ему на этот счет. Но Катакури здесь нет, поэтому Эйс забивает. Ему просто до посинения хочется как можно скорее оказаться в отеле и упасть лицом в подушку. А перед этим наконец съесть второй за сегодня сэндвич. Что он все-таки делает, даже не доходя до метро.