Сладострастие

«Они пытались нас закопать. Но не знали, что мы — семена.» — Мексиканская пословица.

Насколько Сакура себя помнит — ту, маленькую, из счастливых пяти или шести лет — она мечтала стать врачом. Серьёзным, с белым халатом, со стетоскопом на шее и деловитым бейджем на груди. Она не знает, откуда взялась эта мечта. Просто казалось: врач — это кто-то важный и уважаемый. И, пожалуй, в какой-то ироничной форме её мечта сбылась. Сакура обводит усталым взглядом отражение в зеркале и криво усмехается. На ней — костюм медсестры с ультракороткой юбкой и бело-красным топом, не скрывающим округлую грудь. Вместо стетоскопа — краснеющие засосы на шее. Вопреки ее детской мечте ни серьёзного вида, ни бейджа. И всё же, в каком-то смысле, с профессией врача у неё есть нечто общее. Она тоже лечит. Не видимые глазу раны на теле — а что-то глубже. Чувства. Эмоции. Трещины внутри. По всем стечениям обстоятельств, у нее лишь один единственный «пациент» с начала медицинской карьеры по сегодняшний день. «Пациент» платит слишком хорошо и трахает тоже.

Слишком хорошо.

Сакура срывает с себя уничижительный костюм и, шикнув, придирчиво осматривает тело в зеркале. На бёдрах — тёмные, медленно расплывающиеся синяки от его пальцев. Кому из них на самом деле нужна терапия — вопрос риторический. Харуно надевает обычную одежду: белую тонкую водолазку, из-под которой слегка проступает лифчик, чёрную юбку-карандаш до середины бедра и узкий кожаный ремень с золотистой пряжкой. Проверяет серьги, зачесывает волосы в пучок. В прошлый раз она потеряла пусеты — они так и остались где-то в отельной простыне, вместе с остатками её самолюбия. — Одеваешься ты так же быстро, как и раздеваешься, — Сакура замирает, слыша сзади тихий смешок. — Даже на кофе не останешься? — У меня дела. Некогда, — девушка упрямо не поворачивается к «пациенту», проверяя теперь содержимое сумки: зарядник, пару мятных леденцов, флакончик духов, ключи от квартиры, карта и конспект по неврологии. Вроде, всё на месте. Следующий шаг — накинуть на плечи пальто, вызвать такси и уехать домой повторять особенности мозгового кровообращения для завтрашней контрольной работы.  Сакура до собственного пальто не доходит. «Пациент» продолжает стоять у двери, оперевшись о косяк, и даже не думает пропускать ее дальше. Харуно сжимает губы и запоздало вспоминает, что не стерла красную помаду с губ. Может, если сотрёт — исчезнет роль проститутки, и он наконец отстанет? — Могу тебя подвезти, если подождешь минут пятнадцать, — «пациент» все никак не унимается. Сакура шумно вздыхает, но предпочитает вместо глаз смотреть ему куда-то в ключицы, в районе грудинно-ключично-сосцевидной мышцы. — Сакура. Его пальцы поднимают её подбородок, заставляя взглянуть ему в глаза. Те самые — антрацитовые, глубокие, тянущие в себя. — Итачи-сан, — ровно произносит девушка, сохраняя доброжелательность в собственном тоне. — Не надо. Я доберусь до дома сама. И от кофе я тоже откажусь. Спасибо за предложение. — Это не предложение. Это оплаченный час. Составь мне компанию. «Пациент» отстраняется и теперь вместо теплого прикосновения Сакура чувствует лишь холодок. Она до скрипа в суставах сжимает челюсти, проглатывая неозвученное ругательство, и, нацепив на лицо дежурную улыбку, двигается за «пациентом» в сторону кухни.  Надо признать — его квартира ей всегда нравилась. Спальню с дизайнерским ремонтом она уже успела оценить во время их «внеочередного приема», однако на кухне она побывала лишь пару раз — да и то за то время не успела изучить ничего, кроме мраморной столешницы.  Его квартира ей нравилась. Всё здесь было будто снято с обложки элитного журнала: керамогранит на полу, шторы, сдвинутые вровень по сантиметру, и интерьер, выделанный во всевозможные оттенки серого — цвет такой же благородный как и иссиня-черный шелковый халат на широких плечах «пациента».  Итачи идеально вписывался в эту роскошную картинку: в дорогие наручные часы, в итальянский костюм-двойку на заказ, в аромат люксовой парфюмерии, в шикарные апартаменты одного из самых элитных районов. Все было дано ему по праву рождения, врученное на блюдечке с голубой каемочкой, со сливками сверху и смачной вишней на верхушке. Он имел всё это со скучным безразличием на лице, даже не подозревая, насколько ему повезло. Сакура каждый раз раздражалась, стоит ей лишь подумать об этом. Его лёгкость в обладании тем, до чего ей — карабкаться, царапаться, тянуться годами — раздражала. Он мог позволить ей прикоснуться к этому миру — если она, конечно, сядет к нему на колени. Ох, да. На его коленях она получала всего, что захочет, словно дитя посредством стульчика добралось до полки с конфетами: хрустящие долларовые купюры, ужины в ресторанах с мишленовскими звёздами, дизайнерские платья, золотые украшения, бриллианты? Запросто. Итачи не скупился. А Сакура — не скромничала. Скромничать в принципе не из ее профессиональной стези. Иногда в голову закрадывались неприятные мысли: есть ведь у этого мужчины семья. Такая, в человеческом понимании, с женой, с детьми и с золотистым ретривером вкупе. У него однозначно была семья, с чего бы ей не быть? Он взрослый состоятельный мужчина, который может позволить себе всё и даже такое развлекательно-досуговое времяпровождение, как она. Думать об этом — наносить самолично кривые раны на душе.  У них был лишь один запрет в их запретных отношениях: не лезть не в свое дело. Итачи никогда не рассказывал о себе больше положенного и сам не задавал лишних вопросов. У них были чисто деловые отношения оздоровительного характера, а-ля пациент-врач. Без чувств, эмоций, обязательств, разбавляемое, если что, только хрустом денежных купюр.  Перед Харуно ставят дымящуюся чашку с ароматным кофе. Девушка двигает чашку ближе к себе, накрывая теплые стенки ладошками, и наслаждается вкусным ароматом. Итачи садится напротив, не отрывая взгляда с ее лица, — она почти привыкла.  — Ты делаешь офигенный кофе, — тихая фраза срывается с ее губ быстрее, чем она успевает обдумать слова. Сакура захлопывает рот, чуть не уткнувшись носом в чашку, и слышит усмешку: — А я почти и забыл, что ты ровесница моего младшего. Молодежь сейчас говорит «офигенный»? Младшего… сына? Сакура сжимает губы, мысленно смахивая с себя наваждение. Нужно срочно включить кокетку и перестать надумывать дурное. — Помимо стриптиза, минета и совместного кофе, в счет запишу еще и обучение молодежного сленга, — очаровательно улыбается Харуно, игнорируя то, как прядь розовых волос спадает с небрежного пучка.  — Ты и без того дорогое удовольствие, Саку, — усмехаясь, отпивает кофе Итачи и протягивает руку, чтобы заправить прядь блестящих волос за ее ухо. — Завтра черкани, когда заканчиваются пары. Я заеду. Сакура, не ожидавшая столь скорой встречи, подвисает на пару секунд, что не скрывается от внимательного взгляда Итачи. Их встречи внезапно переросли в каждодневные встречи с поводом и без. Это тревожило. — У тебя планы на завтра? — вскидывает бровь он, замечая ее паузу. — У меня допы по анатомии до шести, — задумывается Харуно. — А после? — продолжает гнуть свое тот и, получив в ответ «ничего», продолжает: — Значит, после будут допы по анатомии со мной. Напишешь. Ей требуется ровно секунда, чтобы придать лицу былое кокетство, и девушка расплывается в обворожительной улыбке: — Платье или юбка? — Без разницы, — на красивом лице Учихи появляется усмешка. — Всё равно сниму. Сакура расплывается в улыбке. Верно, Итачи владел всем, чем только можно владеть — и даже ею. Но при этом он по-прежнему был лишён чувств к ней.

***

Если к одному зерну добавлять по зёрнышку, то в какой момент образуется куча?

Чёртова юбка — стала новым «зернышком» в уже нависающем ворохе проблем. Сакура пока отказывалась называть их «кучкой», но внутренняя тревога подсказывала: пора. Каждодневная укладка, макияж, идеально подобранный наряд — само по себе утомительно. А уж если ты студентка последнего курса медицинского университета, идущая на красный диплом, да ещё с допзанятиями и «подработкой» после пар… Тогда всё это — пытка. Сакура наносит пальцем блеск на губы и пшикает один раз флакончиком духов в зону декольте. Что-то подсказывает: вечером на марафет сил уже не останется. — …правда же? Харуно, мать твою, колись! Розоволосая, распознав слухом лишь конец фразы подружки, недоуменно уставилась в сторону Ино — последняя испытующе глядела на нее с видом, а-ля «попалась!».  — Дать списать? — Дура совсем! — Ино щелкает пальцами прямо перед ее напудренным носом. — Ты изо дня в день превращаешься в одну и ту же расфуфыренную куколку. Колись, с кем встречаешься? — Ни с кем. Хочу автомат по гистологии, — и бровью не ведет Сакура и в последний раз бросает на себя оценивающий взгляд в зеркало.  — Не ври мне! Этот старый пердун даже собственных каракуль на доске не видит. И гистологии у нас не было два дня подряд. С кем ты начала встречаться? Он из экономического корпуса? — играет бровями Ино, а Харуно задумывается: — Этот твой экономический корпус тот, что за три километра отсюда? Я на каблуках такой маршрут не потяну, — мотает головой девушка, отправляя прозрачный блеск в свою сумку. — Допрос окончен? — Знаешь, ты меня не проведешь! А еще… Пока Ино распиналась в долгих и очень громких нравоучениях о дружбе, Сакура чувствует вибрацию телефона, оповещающий о входящем сообщении. Итачи: Планы поменялись. Жду на парковке. — Ты серьезно? — вырывается из уст истеричный смешок и Сакура, вспомнив об Ино рядом, спешит спрятать телефон. — Препод по анатомии просит к себе. Я быстро. Не дождавшись ответной реакции подруги, Харуно мгновенно вылетает из уборной. Нет, он перешел все чертовы границы! Во-первых, допы до шести, о чем она ему сообщила уже вчера. До шести было еще два свободных часа! Во-вторых, он никогда не приезжал на университетскую парковку. Это было строгое условие Сакуры: половина слухов рождается в здании, вторая — на парковке. И она точно не хочет становиться топ-темой ни в одной из этих категорий. С какого хрена Итачи решил, что может плюнуть на правила? Решил, что купит ее прощение круглой суммой на карте? Сакура с раздражением отбрасывает завитые локоны за спину. Сплетен ей только не хватало! Она уже с трудом проглотила тот факт, что второй день подряд выкраивает для него хотя бы полчаса в графике, где нет места ни отдыху, ни сну. Итачи её обеспечивает — да. Но это не значит, что её можно не считать за человека. Харуно ближе к выходу выравнивает дыхание, пытаясь совладать с собственным гневом: нет, ругаться она не будет. Нужно взять ускользающее самообладание в кулак и в спокойном тоне дать ему понять, что Сакуре такой расклад не интересен. Отрепетировав парочку строгих фраз, она выходит из университета, сразу направляясь к парковке. Она даже свою верхнюю одежду не взяла — настолько сообщение ошеломило ее. Сакура сразу видит не вписывающийся в серый пейзаж знакомый черный форд мустанг и деловой походкой дефилирует к машине, покрываясь мурашками каждый раз, стоит ей подумать, что из окон университета за ней наблюдают любопытные глаза главных сплетниц.  В наглухо тонированных окнах мустанга не видно ничего от слова совсем, однако Сакура всеми клеточками тела чувствует на себе внимательный цепкий взгляд. Харуно придает своему лицу как можно более деловитый вид и открывает дверь машины, желая с превеликим удовольствием нырнуть поскорее в теплый салон авто. Однако она замирает на месте, увидев кто сидит за рулем.

Это не Итачи

— Простите, я, кажется, ошиблась машиной… — Харуно Сакура?  Девушка с легким испугом сжимает дверцу машины вспотевшими ладонями, чтобы не рухнуть наземь. С водительского сидения мустанга на нее взирает Учиха Саске — достаточно популярная фигура в университете, обитающего в бизнес-факультете. В том самом экономическом корпусе, в котором Сакура никогда и не была. Вот экономический корпус сам к тебе и приехал — отрешенно всплывает в сознании.   — Мы знакомы? — Сакура недоверчиво косится на Учиху. Не нужно иметь семь пядей во лбу, чтобы понять кто перед ней. Однако она совсем не понимает откуда он знает ее? Навряд ли в экономическом корпусе сплетничают о некой Харуно Сакуре из химико-биологического корпуса. — Залезай. Потолкуем. Емкие жесткие фразы не предвещали дружелюбную беседу, однако любопытство одерживает вверх. Сакура осматривается, но все же садится в салон авто. Здесь сильно накурено ментоловыми сигаретами так, что девушке приходится дышать через раз. Саске больше не смотрит на нее, нервно барабаня по кожаной обивке руля. Первый сигнал тревоги появился после характерного щелчка блокировки дверей. Сакура сглатывает слюну. Что происходит? Саске тянется к бардачку и выуживает оттуда какие-то документы, кидая их на колени Сакуры. Харуно, хлопая глазами, берет в руки бумаги и вчитывается. И по мере того, как смысл написанного доходил до ее мозга, она в мгновение ока потеряла дар речи. На этом листе формата «А четыре» содержится полная информация о ней: от даты рождения и группы крови до оконченной школы и поступленного университета. Буквально все. Сплошная Харуно Сакура в истинном ее облике в формате «вчитывайся и вникай». У нее на макушке волосы зашевелились — эта информация в паре листков заставила ее сердце совершить кульбит. Она рукой тянется к груди, чтобы оттянуть водолазку, и суметь вдохнуть необходимый сейчас кислород. — Рассказывай, — небрежно бросает ей Саске. — С какого хера эта информация лежит на рабочем столе моего брата. Сакура переводит ошарашенный взгляд на парня. У нее стойкое ощущение того, что ее сейчас поймали с поличным, а все имеющиеся доказательства бесцеремонно швырнули ей в лицо. Девушка пытается совладать с тремором пальцев и растягивается в деланной улыбке: — А мне почем знать? Я тебя, как и твоего брата, знать не знаю. Мне обратиться в полицию с заявлением на сталкеринг? — деланная улыбка трескается под натиском тяжелого взгляда антрацитовых до боли знакомых глаз. Саске — младший брат Итачи.  А я почти и забыл, что ты ровесница моего младшего.

Все сходится.

— Прежде чем приехать, я написал тебе с его номера. Ты прочитала. Подошла к его машине. Я, блять, дважды два сложить умею. Так что говори: кто ты и что у тебя с Итачи? Сакура держит в руках бумаги, но не видит на них букв. Только понимает главное: Итачи взял и пробил всю её информацию. Без её согласия. Без права на личное пространство. Он предусмотрительно очищал чат с ней — в этом факте сомнений нет, иначе Саске по содержанию сообщений понял бы, кем Сакура приходится его брату.  Но вот еще один немаловажный факт, в котором сомнений быть не может, — пока Сакура не задавала лишних вопросов, следуя условиям их сделки, Итачи просто напросто взял и подпольно собрал всю ее информацию, наплевав на все оговоренные условия. Кривая улыбка сама расползлась по лицу. Какая же она наивная дурочка — спасибо его братцу! — На прошлой неделе в баре мы пропустили по бокальчику. Я и думать забыла об…? Как его там? — Итачи, — терпеливо заканчивает Саске, сощурив глаза, а Сакура театрально щелкает пальцами в воздухе: — Точно. Так вот, скажи своему брату, что тот вечер был последним. Я в нём не заинтересована. — А чего ж сама ему об этом не сказала, когда вчера пропускала бокальчик в его квартире? — Саске наблюдает за каждой эмоцией на каменном лице своей визави. — В записях по камерам у тебя было уж больно счастливое лицо. Долго еще будешь ломать комедию? Вот она — точка невозврата. Сакуру прямо сейчас поймали и с размаху ладони хлопнули по стенке, как какую-то мелкую мошку. Харуно открывает и закрывает рот, не в силах найти достаточного аргумента, — его и не было. Это был прокол вселенского масштаба.  Она круглая отличница, идущая на красный диплом, без пяти минут квалифицированный врач-педиатр. Что с ней будет, если всплывет информация о том, как она живет? Или лучше сказать каким трудом она заработала деньги на жизнь? Сакура сжимает зубы, пытаясь совладать с волнением внутри себя. И кто ее поймал то? Никто иной как брат любовника — один из популярных студентов в университете экономического корпуса. Она не знает: ей смеяться или плакать?  Саске смотрит на нее пронзительно долго и бесконечно хмуро. Он продолжает ждать объяснений, а Сакура скорее самолично перережет себе горло, чем сознается в этой постыдной ситуации. — А чего с Итачи не обкашлял этот вопрос? Захотелось показаться умнее всех? — Сакура до последнего хотела держать в голосе эту стальную невозмутимость, которой минутой ранее с мастерством аппелировала всеми правдами и неправдами, однако на последнем слове ее голос предательски срывается в писк.  Саске расплывается в ехидном оскале, а девушка может поклясться, что видит на дне его зрачков дьяволят. — Итачи занят подготовкой своей свадьбы, так что обкашливать приходится как раз-таки с тобой. У него невеста и перспективное будущее. Я ясно изъясняюсь? — Учиха опасно приближается ближе, обдавая укуренным дыханием. Сакура будто перестала слышать окружающий мир. Мир — рухнул. Или, скорее, сгорел заживо в пламени из антрацитовых глаз младшего Учихи. Свадьба? Итачи женится? Не «у него есть семья» — как она тихо предполагала в самые депрессивные вечера — а свадьба. Конкретная, с датой, кольцами, платьем и чертовой регистрацией. И весь этот цирк с кофе, с черкани когда освободишься — всё это происходило одновременно с подготовкой к свадьбе? Над Сакурой опускается тишина, давящая до такой степени, что гул в ушах перекрывает всё остальное. Даже ехидное лицо Саске в какой-то момент перестаёт быть чётким. Сакура опускает глаза к брошенным Учихой документам на коленях. Она впервые не знает, как правильно ей реагировать. — То, что у тебя на коленях, это дубликат. Один неосторожный шаг — и весь универ узнает, чем местная отличница зарабатывает себе на жизнь. Мысль ясна? — Кристально, — цедит сквозь зубы Харуно и слышит заветный щелчок разблокировки дверей. И снова она — свободна. Только теперь знает: от прошлого не скрыться. А «зернышки» превратились в лавину.

***

Сакура вспомнила о дополнительных занятиях только тогда, когда пришла домой. Она с раздражением стаскивает с себя пальто, откидывая его в сторону, сбрасывает с себя туфли и, опомнившись, берет в руки телефон. Его стоит заблокировать к чертовой матери. Все ее движения резкие, хаотичные. Разобравшись с телефоном, она твердым шагом идет в сторону ванной, избегая собственного отражения в зеркале. Разоделась, накрасилась, напшикалась — и зачем? Чтобы эффектно опозориться перед младшим братом любовника? Сакура до крови прокусывает губы, силясь не зареветь. Пожалуй, произошедшее на парковке было самым унизительным событием в ее жизни: этот нонсенс побил все рекорды и занял первое место унижений за всю ее жизнь.  Сакура чувствует на щеках влажные дорожки слез и в мгновение ока тянется к ватным дискам — плакать по этому поводу она точно не будет. Она грубыми движениями стирает с себя всю косметику, больно трет глаза до покраснения и наконец поднимает взгляд на отражение. В зеркале на нее смотрит глубоко несчастная девушка со стеклянными глазами. Вот она настоящая: без наигранной кокетливой улыбки, без розового румянца на щеках, без тонких кошачих стрелок и вишневой помады на губах. Девушка открывает сильный напор воды и смачивает ледяной струей лицо. На завтра ее точно ждет взбучка от преподовательницы по дополнительным занятиям анатомии и ей стоит уже думать над правдоподобным оправданием. Статус отличницы дал первую трещину — начиная с унижения на парковке и заканчивая отражением в ванной. Сакура закрывает воду, опираясь на бортики раковины. Пока всё произошедшее кажется лишь вершиной айсберга проблем: отказ от финансовой поддержки Итачи серьёзно бьёт по её планам. Соответственно, нужно было думать. Очень много думать. Мысль прерывается, когда до слуха доносится слабый рингтон телефона. Итачи она любезно заблокировала и тот решил достать ее через чужой номер? В таком случае она заблокирует все номера, через которые он будет ей звонить. Или вообще стоит сменить номер к чёрту. Подгонямая острым желанием все разрушить, Сакура направляется к телефону и усмехается своей догадке — чужой номер. Она принимает вызов, готовая с первых секунд обрушить на него весь шквал своего гнева, однако замирает, слыша в динамике незнакомый голос: — Добрый день, Харуно Сакура. Это клиника Енсан. Вам удобно говорить? Ее прошибает холодным потом. Девушка, чувствуя тяжесть во всем теле, хватается свободной рукой за шкаф, чтобы не упасть ничком, и с усилием воли проговаривает «да». — Сегодня у Мебуки Харуно вновь наблюдалась сердечная астма. Прогнозы доктора не оптимистичные. Мы просим вас в скорейшем времени приехать. — Поняла, — Сакура не своим голосом сипит фразу и, пропустив мимо ушей дежурные фразы администратора клиники, сбрасывает звонок. Теперь уже точно не до шуток. Харуно в спешке натягивает на себя толстовку и, взяв ключи с телефоном, выбегает из квартиры. Она не помнит, как преодолела лифт и лестничный пролет. Сакура вспоминает, что выбежала без пальто, только тогда, когда выбегает на улицу. Холод ее отрезвляет и она бежит в сторону парковки магазина неподалеку, где видит такси.  Она со скоростью олимпийской чемпионки преодолевает расстояние до машины с желтой шашкой наверху и в спешном темпе залетает в салон, на ходу говоря адрес. Насколько ее трясет, Сакура замечает лишь тогда, когда усаживается в машину: она с жутким тремором тянет рукава толстовки и зачесывает выбившиеся пряди волос за ухо. Ей и холодно, и жарко, и дурно — все вместе. Весь коктейль негативных чувств скопился в ней в районе сердца и с каждым рваным вдохом смертельная мешанина плавно растекается по всему телу, оседая свинцовой пылью в голове.  Сакура непослушными пальцами барабанит по коленям, позже теребит растянутые рукава толстовки и, вконец поняв, что попытка взять себя в руки не возымеет абсолютно никакого эффекта, шумно вздыхает. Проблема накладывается на проблему, как итальянское панини, и так до того момента, пока внушительная стопка проблем достигает размера, который в Сакуру просто напросто не влезет.  Харуно находит в кармане скомканную купюру и кидает ее водителю, стоит машине остановиться у больницы.

***

Тяжёлый протяжный пустой звук аппарата искусственной вентиляции лёгких вкупе с писком кардиографа — та ещё симфония, способная вогнать в тихий ужас. Сакура гипнотизирует начищенный кафель палаты, в то время как чек за лечение лежит в кармане и до пузырей обжигает бок. Мама содержалась в этой клинике целый год и ровно до этого момента держалась очень даже хорошо. Врачи еще пять лет назад говорили о необходимости проведения операции на сердце. Однако Сакура не могла потянуть столь внушительную сумму, зато могла позволить себе содержать маму в хорошей клинике.  Теперь же пустое ее содержание, которое обходилось дороже обычных больниц, было бесполезным. Сакура мысленно высчитывает в голове стоимость всех своих украшений и накопленных сбережений — сумма не составляла и половины стоимости операции.  Бросить университет на последнем курсе? Едва ли это поможет получить необходимую сумму. Сакура может устроиться хоть на все подработки мира — пока она накопит необходимую сумму, мамы может не стать. Скупая слеза срывается с щеки и разбивается о кафель. Маму терять не хотелось, а все думы о том, как заработать неприлично большую сумму, из раза в раз приводят только к одному конкретному варианту.

Итачи

Харуно пускает истерический смешок, сжимая пальцами волосы у корней. Безумная мысль. Учитывая то, как ее унизили на парковке, да еще и поставили перед ней жесткий ультиматум, — для нее Итачи это контакт, который находится в черном списке нав-сег-да. От мыслей голова болезненно пульсирует. Девушка берёт мамину руку и пытается почерпнуть хоть толику сил, чтобы двигаться дальше. Какой совет дала бы мама? Сказала бы, что в жизни всякое случается? Ситуация, в которую Сакура по уши попала, ко «всякой» вряд ли приравнивалась. Харуно растягивается в обессиленной улыбке и прижимает мамину руку ко лбу. Она подозревала о всех грядущих проблемах еще с пессимистичных прогнозов врачей, а сейчас сидит, прибитая грузом настоящего, словно бы она не ожидала таких поворотов судьбы. Закон жизни гласит, что некоторые вещи должны происходить неминуемо: как листик, сорвавшийся с дерева, должен в конечном итоге достигнуть земли. Так и живущий человек в какой-то определенный момент жизни должен умереть. Сакура знает эту простую истину не по наслышке: медицина розовых очков на переносице не терпела. Она игнорировала эту константу намеренно, однако сейчас, встретившись с ней лицом к лицу, понимает, насколько глупо поступала.  В следующий раз звонок из клиники может стать последним. Сакура жмурит глаза до белых пятен, сжимая мамину руку крепче. Каждый раз, думая над этим, ей не хватает кислорода. Гробовая тишина палаты подкупает ее и Сакура срывается в плач. Сколько раз она строила из себя сильную личность, штопала распаривающиеся душевные раны без анастезии, рисовала на лице улыбку, в то время, когда в душе зияла сквозная дыра. Она плачет надрывно, захлебываясь в собственных слезах. Нет никого рядом, кроме мамы под аппаратом искуственной вентиляции легких. И ее тоже скоро не станет.  Она мотает головой, хрипит бессвязные фразы и сжимает мамину руку крепче. Чего же еще она не попробовала, что упустила еще? Может, были выходы или какие-то другие варианты? Сакура размазывает слезы по щекам и от бессилия скулит.  Истерика понемногу начала отступать и теперь голова была словно в тумане. Харуно просидела в палате, чуть не заснув под звуки аппарата ивл, до того момента, когда медсестра оповестила ее о том, что время для посещений уже истекло.

***

На часах ровно девять вечера. Нужно написать конспекты с дополнительных занятий, подготовить задачи, заданные в качестве домашнего задания, и приготовить кушать. Сакуре хотелось просто лечь и не вставать. На улице заметно похолодало, а на ней по-прежнему была лишь наспех надетая толстовка и юбка. Она выходит на крыльцо клиники и останавливается, сунув руки в карманы. Ей бы собрать все оставшиеся силы в кулак и дойти до ближайшей остановки. — Я думал, что уже не дождусь тебя. Сакура слышит знакомый голос сзади и хочет уже развернуться, как чувствует на плечах чужое теплое пальто. Разворачиваться необходимости уже нет — Итачи сам перед ней встает, осматривая ее внимательным взглядом. В ней нет сил даже на фальшивую улыбку. Ей абсолютно плевать что он о ней подумал в данный момент: прежде он видел Сакуру только одетую с иголочки, со свежим макияжем на лице и укладкой. Сейчас Сакура перед ним уставшая, в растянутой толстовке, с бледным от недавней истерики лицом. — Идем в машину. Замерзнешь, — Итачи накрывает ее плечо ладонью, то ли с целью согреть, то ли с целью поторопить. Сакура собирает все остатки своих сил и сбрасывает с себя его руку. Наверное, впервые. Она поднимает на него недобрый взгляд и цедит сквозь зубы: — Я заблокировала тебя. Думаю, я яснее некуда дала тебе понять, что не хочу тебя видеть. — Садись в машину. Поговорим внутри, — Итачи вторит просьбу, больше похожую на приказ, терпеливо снося явно гневный выпад, и больше не предпринимает попытки дотронуться до нее. — Я не оставлю тебя в таком состоянии. Идем. — Какое благородство! — фыркает Сакура. Все клапаны, удерживающие чувства, сорваны к чертовой матери. — Твоя невеста уже в курсе о столь высокой нравственности своего жениха? Кстати говоря, о невесте мне любезно поведал твой младший брат, который также предоставил мне всю мою биографию в пару страниц! Скажи мне честно: тебе вообще всё равно, да? Кто я, почему я это делаю? Тебе просто удобно. Красиво. Острые ощущения по расписанию! — Сакура срывается в крик, игнорируя горячие слезы, полоснувшие щеку. Она смотрит на него загнанным зверьком. Сейчас она настоящая: без маски в виде провокационного макияжа, без кокетливой улыбки и искры в глазах. Сакура небрежно смахивает с лица слезы, хмуро глядя на Итачи: тот внимательно взирал на нее с высоты собственного роста и молчал. Давал выговориться. — Ты понятия не имеешь, что значит выбирать между своей жизнью и чьей-то другой. Когда ты просыпаешься каждый день — и молишься, чтобы мама просто… просто дожила ещё один месяц, — голос предательски надламывается и Харуно требуется усилие, чтобы продолжить. — А потом идёшь и надеваешь каблуки. И улыбаешься. И продаёшь свою душу. Давай так: впредь каждый будет решать свои проблемы самостоятельно. Судя по недавним обстоятельствам, у нас их дохера. Так что ты разбираешься с Саске и с невестой сам, а я разбираюсь со своей жизнью сама. И пальто мне твое тоже не нужно! Сакура уже хочет стащить с себя чужое пальто, однако Итачи ей этого не дает: бережно укутывает ее обратно в верхнюю одежду и крепко обхватывает пальцами ее дрожащие то ли от холода, то ли от накатывающих эмоций плечи. — Мы поговорим в машине, — размеренно произносит тот. Сакура слушает его уверенный голос, внушающий ей спокойствие, и не находит чем ответить.

***

В машине ожидаемо тепло, однако Харуно, продрогшая до костей, пальто вернуть не спешит, кутаясь в него по самый нос. Всплеск эмоций стих и вместо гневной тирады в голове осталась лишь звенящая тишина. И еще чуть-чуть стыда. Надо ведь — она смогла вылить всю свою злость на Итачи! В салоне витает аромат бергамота и табака и Сакура делает вывод, что ждал он все это время в машине.  Итачи, усадивший ее в авто, садится на водительское место и блокирует двери, вынуждая Сакуру тихо усмехнуться. Долбанные Учихи. — Ситуация с Саске… — Итачи выдерживает недолгую паузу, барабаня по рулю. — Не доглядел. За предоставленные неудобства прошу прощения. Полагаю, что он особо дружелюбен не был, так что на компенсацию за моральный ущерб ты можешь расчитывать. Что касается твоей биографии: я убедился в том, что ты чиста, и тебя ни в чем не подозреваю. Считай профессиональной замашкой. Остались еще какие-то вопросы? — Профессиональная замашка, значит, — пускает тихий смешок Сакура. — Мы изначально условились на том, чтобы не задавать друг другу лишних вопросов. А сейчас узнается, что ты собирал обо мне информацию. — Информация собрана, а не спрошена. Так что условия не нарушены, — Итачи переводит цепкий взгляд на девушку, силясь не запустить руку в ее мягкие непослушные волосы.  Харуно тихо усмехается. Как у него оказалось все до наивного легко. Ей даже сказать нечего — казалось, что она исчерпала всю свою речь там, на улице, на крыльце клиники. — Я хочу расторгнуть нашу сделку, — бесцветно выдает Сакура. Тишина, повисшая в салоне, давила на виски со страшной силой. Фраза наконец брошена — девушка почувствовала нечто, словно бы выудила из кармана завалявшийся фантик и выбросила в мусорку. Да, когда-то Сакура посредством Итачи хотела помочь маме в лечении, однако сейчас она чувствует необходимость умыть руки. Если сейчас мама вне зависимости от ее решения умрет, то Сакура предпочитает быть верной своим ценностям, которые взращивала в ней мама. — Ты не глупая девочка, Саку, — начинает Итачи, а Харуно чувствует острую потребность заткнуть себе уши. — Тебе не выгодно отказываться от наших отношений. С Саске я вопрос уладил. Что тебя еще тревожит?

Совесть

— Это обдуманное решение.  — Сакура, — зовет ее Итачи и, не находя отклика у своей визави, цепляет пальцами ее подбородок, заставляя взглянуть на себя. — Назови мне причину. — Я не хочу продолжать наши отношения. Это и есть причина. Итачи смотрит на нее долгие десять секунд внимательным прищуром: сканирует, пытается залезть в ее голову и узнать все самостоятельно. Сакура ответно смотрит на него — невербально пытается сообщить то, что ею принятое решение изменению не подлежит.  — Саку, — в этот раз в его голосе больше нежности и ласки. Харуно уже чувствует, что скоро проиграет и жмурит глаза. — Сакура, посмотри на меня, — Итачи вторит уже требовательнее и девушка открывает глаза. — Сейчас я говорю не как клиент. Ты уже ступила на эту дорожку, какой смысл сейчас сдавать назад, когда от принятого тобой решения зависит жизнь родного человека? — Ты говоришь не как клиент, — Сакура пытается растянуться в слабой улыбке, но она выходит грустной. — Тогда кто сейчас передо мной? Харуно пытается увидеть правду в его глазах. Нащупать эту крупицу истины, ухватиться за нее, как за спасательный круг. Он просто смотрел, оставлял все ее вопросы без ответов — и этого было достаточно, чтобы мир вокруг перестал существовать. — Ты спишь со мной, Сакура. Не делай вид, что это просто работа. Я знаю — ты тоже что-то чувствуешь.

Тоже

Этого было достаточно, чтобы сам воздух застрял в легких. Сакура замирает под его внимательным взглядом — в его пальто, в его машине. То, что она чувствует к нему, трудно поддается объяснению. Она до сих пор не нашла чем назвать это чувство, до сих пор не распознала его. Или же усиленно пыталась его игнорировать? — Я не знаю о чем ты, — беззвучно выдает Сакура и Итачи лишь расплывается в мягкой улыбке. — Ты можешь прикидываться дурочкой сколько угодно раз, Саку. Но я знаю, что ты таковой не являешься. Хочешь разорвать наши отношения? Хорошо. А ты уверена, что будешь в безопасности, учитывая то, что Саске уже в курсе о нас? При этом хочешь остаться без средств к существованию, жить в постоянном страхе быть уличенной в своей прошлой интрижке и похоронить свою мать. К чему тебя это приведет, Сакура? — Я не знаю, — едва слышно отвечает та, хочет уже отвернуться, уйти от разговора, однако Итачи продолжает удерживать и умело тянет за нужные ниточки. — Я хочу иметь выбор. — Выбор есть всегда. Я могу тебе предоставить работу в своем офисе. Вопрос в том, сможешь ли ты совмещать и работу, и учебу. Будет трудно, но такой расклад осуществим, — продолжает размеренно говорить Учиха. — А можешь просто находиться рядом со мной и позволять содержать себя. Я избавлю тебя от тяжелых условий и дам безопасность. Разве это так страшно? Сакура ответно смотрит в его глаза и не знает, что сказать. Он прямым текстом давал ей понять, что не хочет разрывать их отношения. Сакура какой-то своей частью тоже не хотела их разрывать — той частью, которую безуспешно глушила в себе. Но была другая сторона, более отрезвляющая, как сильная пощечина, — эти потребительские отношения не прибавляли ей чести. И ей по-прежнему было за это стыдно. — Я своего решения не изменю, — отрезает Сакура. В следующий же момент Итачи отпускает ее и, заводя мотор, обманчиво просто выдает: — Как скажешь.

Вот так просто

Сакура, тихо усмехнувшись, смотрела в темноту, позволяя мотору машины убаюкать мысли. Она не знала, что ждёт завтра, послезавтра или через неделю, но была готова встретить это — хоть и с разбитым сердцем, но со стойкостью, которую мама в неё вложила.