По безнадёжному пути

Пятнадцать лет спустя С учётом того, сколько Константин уже прожил, до встречи с родственной душой оставалось всего-ничего, и в нём поселился безотчётный, необъяснимый страх, что эта встреча изменит его и его жизнь. Он не хотел перемен. Нынешняя жизнь его полностью устраивала. Он в принципе не хотел, чтобы кто-то, вероятно, юная студентка, врывался в неё и мешал ему все карты. Но не мог не думать об этом. Каждый день его накрывали навязчивые мысли о том, что, если… Что, если он всё же попадёт под чары этой девушки? Что, если он захочет, как все нормальные люди, связать свою жизнь со своей судьбой? Что, если он оставит Веру одну? Как Константин не хотел этого — пожалуй, никто не знал. А он не знал, что должно будет произойти, чтобы он захотел этого. Если эти желания одержат над ним верх, грядёт катастрофа. Мысли об этом непрестанно крутились у него в голове со скоростью цепной ядерной реакции и вызывали небывалый стресс. Дошло до того, что он вздрагивал каждый раз, когда случайно или специально бросал взгляд на правое запястье. Константин постоянно чувствовал себя скованным по рукам и ногам. Страх перед будущей встречей вызывал стеснение в груди, забирал воздух из лёгких и, словно яд, растекался по венам. Сердце так быстро колотилось где-то в горле, как будто хотело взорваться изнутри. Чтобы он вообще не дожил до (злополучной?) встречи. Константину хотелось вытащить из себя эти ощущения, вылезти из собственной головы, чтобы только не думать ни о чём, отдохнуть от сверлящих голову мыслей. Страх отравлял его жизнь, подобно тому, как в его детстве это делала несправедливость. Он еле вытаскивал себя из постели два летних месяца, засыпал под утро и с неохотой ел. Постоянно нервничал. Ему вечно было холодно. Вера с огромным трудом заставляла его выйти на улицу и хотя бы прогуляться до соседнего магазина. Она заботилась о нём так, будто он был её ребёнком, не давила на него, если у него не было сил, следила, чтобы он ел хотя бы раз в день. Хоть и не понимала, что с ним происходит. Константин и сам не до конца понимал. Но знал: он не в порядке и вряд ли теперь когда-нибудь будет. За эти месяцы он ни разу не думал ни о чём хорошем, много раз спрашивал себя: зачем он продолжает жить, если мирозданию угодно, чтобы он сошёлся со своей родственной душой и разрушил до основания всё, что у него было? Почему в четырнадцать он не решился на роковой поступок? Ради возможной карьеры? Он тогда вообще слабо её себе представлял. В чём вообще тогда его предназначение? В разрушении? Из его жизни — ноля в степени бесконечность — хоть когда-нибудь в ответе получится единица? Пытаясь понять, что с ним происходит, жена всё лето уговаривала Константина ходить к врачам и проходить обследования. Он соглашался, когда находил в себе крупицы сил. По крайней мере, этого безобразия не видел его сын, который уже несколько лет жил с женой и дочкой в отдельной квартире. И не видел его отец, который умер ещё десять лет назад — оторвался тромб. Матери Константин ничего не рассказывал, а в гости её не приглашал. Берёг её больное сердце. К концу лета ему диагностировали депрессию. Всеми правдами и неправдами он уговорил психотерапевта позволить ему скрыть диагноз от администрации вуза. Он не хотел лишиться работы и был решительно настроен на избавление от мешающего жить недуга. Он не позволит мирозданию забрать у него ещё и работу. Константину удалось вернуться к относительно нормальному функционированию только с приёмом антидепрессантов. Он набрал с десяток килограмм, практически забросил любимый теннис, ставший хобби и отдыхом от работы, вместо этого каждую неделю исправно ходил на душеспасительную беседу к психотерапевту, но хотя бы мог преподавать и с помощью аспирантов писать статьи в журналы. Из их с Верой жизни ушла интимная близость. Он очень расстроился, но не прекратил спать с ней в одной постели. Не хотел оставаться один. Вера обнимала его по ночам. Но он боялся, что её тяготит его состояние. А спросить не решался. Этот вопрос так и повис между ними на целых четыре года.

***

Четыре года спустя Константин впервые увидел её в самом начале сентября. У второкурсников с французским начинались занятия по истории Франции с древнейших времён. В его группе было несколько девочек, но он пробежался по списку только за пять минут до первого семинара. Как раз подходил к концу обратный отсчёт у него на запястье. Он не хотел ничего знать заранее ни об одной из них. Ему было… почти плевать. Почти. Студентка… Как он и предполагал. Фу какая пошлость! Когда он вошёл в кабинет, она сидела на первой парте — в прямом смысле на парте (совсем бесстрашная, что ли?) — и буравила взглядом… ну, до его прихода, видимо, дверь. А потом бросила быстрый взгляд на своё запястье. И через мгновение уставилась на Константина с широко распахнутыми глазами. У него в горле тут же образовался ком, воздуха не хватало, хоть окно и оставалось открытым. Как только он вошёл и вновь увидел нули на запястье, ему даже в голову не пришло зацепиться взглядом за другую девушку. Красно-синяя клетчатая рубашка, светлые совсем обычные джинсы, длинные волосы с золотистым отливом и тёмно-зелёные глаза, внимательные и живые. Вот она — его судьба, вырядилась на пары совсем не по-деловому. И что вот с ней делать? — Вы там привидение увидели? — шутливо спросил он и обернулся к себе за спину, а потом посмотрел на неё, чуть сузив глаза. — Нннет… — неуверенно отозвалась девушка и, поёжившись, спрыгнула с парты. Аудитория наполнилась хохотом, а она молча села сгорбившись и опустила взгляд на парту. Волосы скрыли её лицо. Константин поймал себя на мысли, что не хотел бы терять из виду её зелёные глаза. Чувствовал, будто из них к нему в душу льётся свет. Дышать стало легче. Он представился и начал перекличку. Так получилось, что последней из девочек шла она. — Ко-ро-ле-ва Марг… — медленно, нараспев произнёс он. — Королева Марго, надо же! — Королёва Маргарита! — недовольно поправила его она, в её глазах что-то заблестело. — Так было в списке, — пожал плечами он. — И, видимо, в вашем паспорте. Читали Александра Дюма? На его удивление, Маргарита охотно кивнула и наконец села прямо. И это её он должен заставить страдать всю оставшуюся жизнь?

***

Константин не хотел знать ничего о своей родственной душе. Пока наконец не познакомился с ней. Вернувшись с работы, он первым делом включил ноутбук и вбил в поисковик ФИО: Королёва Маргарита Андреевна. Через час он знал о ней всё, что смог найти в открытом доступе. Гимназия в Екатеринбурге, золотая медаль, ЕГЭ по истории на 100 баллов (молодчина!). Королева какого-то школьного бала судя по фото в просторном зале, где Маргарита одета в чёрное платье с рукавами из чёрного полупрозрачного кружева, а на голове у неё сверкающая диадема. Открыл он и её страничку в социальной сети. Интересовали его только фотографии. Да кроме них в «ленте» ничего и не было. На всех Маргарита загорелая, довольная, счастливая. На море, в горах, на отдыхе… Задорно улыбается, показывая ровные зубы. Ещё бы: она пока не знает, что судьба связала её с женатым преподом, которому она как собаке пятая нога. Константин не нашёл ни одну, где крупным планом было бы её лицо. Где-то она вообще скрыла свои красивые (вот как он уже думает, оказывается!) глаза солнцезащитными очками, видимо, очень модными. Девушка на фотографиях не вызывала у него отторжения. Объективно он назвал бы её симпатичной и неглупой. Дюма вон читала, уже хорошо, хоть она и… такая маленькая. А ему однажды придётся указать ей на её место (совершенно несправедливо!). Видеть её ещё каждую неделю… Тяжело ему будет. Нет, он не собирается в неё влюбляться. В другой жизни он мог бы попробовать хотя бы узнать её получше; наверняка она оказалась бы очень интересной девочкой. А в этой у него всё устроено, всё спокойно, насколько может быть у человека с хронической депрессией. И Маргарита ему не нужна. Ни для счастья, ни для чего. Он давно забыл, что вообще могло приносить ему счастье. Едва он открыл очередное фото, толком не успев его рассмотреть, как почувствовал прикосновение к плечу и, содрогнувшись всем телом, резко крутанулся на кресле. На него с хитрым прищуром смотрели жена, видимо, задержавшаяся у себя в школе, и мать, которая… О нет, она же обещала прийти в гости именно сегодня. — Как долго вы здесь стоите? — процедил он, чувствуя, как по спине бегут липкие капли холодного пота, а к лицу приливает кровь. Ему стало жарко. Казалось бы, за столько лет уже ничто не могло его смутить, но он не мог смотреть ни на мать, улыбающуюся уголками губ, ни на жену, скрестившую руки на груди. Прятал взгляд. Будто они застали его на месте преступления, которого он не совершал. А ведь и правда — что он такого сделал? — Минут десять. Ты так увлечённо любовался на её фотографии! Мне стоит подавать на развод? — В голосе Веры было столько яда, что он им вот-вот захлебнётся. — Из-за этой симпатичной мордашки? Вот так просто? — Я сегодня увидел её первый раз в жизни, Вер! — возразил он раздражённо. — Нужна она мне! — Посмотрим, что ты скажешь к её выпуску! — Вера развернулась и гордо удалилась на кухню. — По-моему, она замечательная девушка, Костик, — подала голос молчавшая до этого мать. — Попробуй к ней присмотреться. Ты ведь так мечтал о встрече с ней! — Когда это было, мам? — Константин через боль растянул тонкие губы в подобии улыбки. — Всё изменилось! — Ой ли? — обронила она загадочный вопрос и ушла дегустировать Верину стряпню. Желудок напомнил о себе спазмом. Только теперь Константин вспомнил, что не ел с раннего утра.

***

Константину предстояло вести пары в группе у Маргариты два года. Он никак не выделял её среди других студентов. Раз их связывало одно научное направление, он стремился во что бы то ни стало научить её и остальных заодно всему, что знал и умел сам. Очень подробно давал материал под запись и требовал таких же подробных ответов на коллоквиумах и экзаменах. Жёстко придирался к рефератам и курсовым. Оценки выставлял всем по достоинству. Не занижал. Но Маргариту не хвалил. Принципиально. Придирался к ней больше других. Не хотел давать ей повода думать, что он испытывает к ней хоть крупицу симпатии. А она упорно продолжала стараться изо всех сил, чтобы угодить ему, и ему не оставалось ничего кроме как ставить ей «отлично». Как назло, она всегда сидела на первой парте. Но Константин смотрел поверх её головы. Мимо неё. Однако отводить взгляд не получалось, когда её ясные зелёные глаза смотрели на него. Как будто прямо в душу. Притягивали как магнит. Лучше бы они притягивали кого-то другого… Ближе к концу второго курса он стал замечать за собой, что всё чаще украдкой поглядывает на Маргариту, когда она этого не видит. Он подмечал, как она приподнимает бровь, приоткрывает рот, заправляет за ухо локон, вертит в уставших пальцах ручку… Обращал внимание на её наряды — со временем она стала появляться на его парах только в одежде делового стиля, что не могло его не радовать. На её третьем курсе Константин понял, что ему нравится смотреть на Маргариту, что он уже ждёт этих пар всю неделю, как какой-то праздник, чтобы только полюбоваться на неё издалека. Он расстраивался, когда она болела. Константину становилось теплее и радостнее, когда он видел её. Конечно, её тепло доставалось ему лишь вскользь, крохами, которые будто преодолевали десятки световых лет, чтобы добраться до него через все барьеры, которые он возвёл вокруг своей жизни, и осветить, согреть хоть на миг его мрачное сердце. Но она, сама того не подозревая, вытесняла из его жизни, наполненной болью, тьму, становилась его солнцем. Он улыбался себе под нос каждый раз, когда провожал Риту (а именно так он начал её про себя называть) взглядом. Психотерапевт отмечал позитивные сдвиги в его состоянии. Жена постоянно упрекала его во влюблённости в «глупую девицу» и намекала на развод. Константину уже не казалось, что жена шутит. Чем больше он убеждал её, что между ними ничего не изменилось, тем чаще она говорила: «Ты изменился! Эта девица тянет тебя в свои сети, а ты и не сопротивляешься». Вера всё чаще ночевала в своей комнате. «Ты поздно ложишься, я из-за тебя просыпаюсь по ночам», — говорила она. Возраст, конечно, уже не тот, но раньше её никогда это не беспокоило… Ему казалось, что жена отдаляется от него. Она отговаривалась школьными делами, и они всё реже выбирались на мероприятия только вдвоём. Как будто Вера больше не хотела показываться с ним на людях. Константин не хотел рушить жизнь, которую сам себе сотворил с большим трудом. Но не мог не признать: её пересекла трещина, масштаб которой ещё предстояло оценить. Он не хотел, чтобы Рита, эта светлая девочка, страдала. Совершенно несправедливо её связали с человеком, которому она… не нужна! Но не позволял себе ни одного лишнего жеста или взгляда, потому что… нельзя ей знать, что она ему… не безразлична! Но однажды… Всё произошло случайно. Белое зимнее солнце у Риты за спиной, блики в отливающих золотом волосах, неловкое мимолётное прикосновение и смущённая улыбка… Она протягивала ему зачётную книжку, а его слепило белое зимнее солнце, но он смотрел на Риту, смотрел во все глаза и не мог отвести взгляд. Засмотрелся на играющие в её волосах солнечные отблески и протянул руку почти не глядя. Не отрывая от Риты необъяснимо-восторженного взгляда, коснулся не картона или бумаги, а чего-то мягкого и более приятного на ощупь — её тонкого запястья. От неожиданности он отдёрнул руку, а Рита смущённо опустила взгляд. Несколько секунд он любовался ею, дыша через раз, заворожённый её смущением и золотистыми волосами, в которых переливалось белое зимнее солнце. А потом Рита подняла взгляд и так же смущённо улыбнулась Константину. И эта улыбка предназначалась только ему. Внутри всколыхнулось что-то, отдалённо напоминающее предчувствие счастья. Только круглая дура не поняла бы, что он на самом деле хотел её коснуться. Рита круглой дурой не была. Константин не мог позволить себе выбрать её. Он запер глупое сердце на замок и целый год успешно пресекал все попытка Риты заговорить об их связи. Пока не случилось непоправимое…