Тонкая нить

      Ран Хайтани был… раздражён.       Нет — он был чертовски зол. Зол не так, как когда его кто-то выводил из себя на улицах — это раздражение не вспыхивало, а тлело, вязкое и тяжёлое, как дым. Его бесило всё: от самого факта, что Изана, с его вечной способностью убедить в правильности того или иного решения, всерьёз возложил на них роль нянек для какой-то папенькиной принцессы, до ощущения, что эта девчонка — не просто гость в его жизни, а чёртова заноза под кожей, которую уже невозможно не замечать.       Она влезла слишком легко. Слишком спокойно.       Пропитала мысли, как затхлый запах дорогих духов в чужой машине — тот, что сначала едва уловим, а потом становится удушающим, неизбывным. Она была как пятно — неяркое, но невыводимое, мерзко въевшееся в ткань. А Ран Хайтани не любил пачкаться.       И теперь — по воле Изаны — он должен был снова с ней встретиться.              На её территории. В ебучем офисе, так своевременно выкупленном её отцом. Безупречность этого места вызывала почти физическое отторжение.       Просторное помещение располагалось на верхнем этаже башни в Минато: панорамные окна от пола до потолка открывали вид на вечерний Токио, где огни мегаполиса мерцали, как рассыпанное золото. Но даже этот вид не спасал от ощущения холода — вся жизнь, кипевшая в городе, будто замирала, оказавшись за стеклом.       Ран шагнул внутрь, ощущая эту безукоризненную стерильность. Не показная роскошь, как в салонах нуворишей, и не бесформенный хлам, как в дешёвых корпорациях. Всё здесь было продумано до мелочей: дорого, изящно, бесстрастно.       Стены — будто растворялись: перегородки из толстого стекла, швы скрыты, линии точны до миллиметра. Ран провёл пальцами по кромке перегородки. Тонкий сенсор. Едва заметный. Значит, стекло с затемнением. Умным. По сигналу становится глухим и чёрным — не видно ни силуэта, ни бликов. Надёжно. Удобно.       Особенно если речь о закрытых сделках. О шантаже. О переговорах, которые не должен услышать никто.       Ран вошёл в переговорную, оценивая обстановку. В центре комнаты — массивный стол. Чёрное дерево, холодное на ощупь. Не офисный, нет. Не для бумаг и ноутбуков. Для чего-то большего. Пространство вокруг — рассчитанное, с запасом. Можно обойти, можно встать рядом. Можно — если потребуется — нажать на кнопку под панелью сбоку и превратить прозрачные стены в зеркальные.       Видел такое раньше. У прокуроров. У бывших министров. У тех, кто предпочитает обсуждать цену человеческой жизни в полной тишине, с видом на огни Токио.       Ран стоял у окна, не двигаясь, только лениво скользя взглядом по пространству. На первый взгляд — расслаблен, почти равнодушен. Но внутри всё было не так.       Сейчас ему отчаянно не хватало Риндо. Он не привык быть на территории врага без прикрытия.       Даже не врага — партнёра, если судить по официальной версии. Только вот все эти партнёрства кончаются одинаково: чьей-то кровью на руках. И Ран не хотел, чтобы эта кровь была с их стороны.       Его взгляд снова скользнул к окну. Ему не нравились политические игры, которые начал Изана. Ран считал, что влияния на улицах хватало, заигрывания с мудаками никогда не приводили ни к чему хорошему. И вот теперь им с Риндо необходимо разрываться между клубом и ролью посыльных.       Ран нахмурился. Он не привык к таким миссиям, не любил, когда его делали инструментом, особенно не объясняя до конца правил игры.       Сказали — иди.       Сказали — замени Какучо.       Сказали — оцени её.       Но не сказали, что отвечать на её вопросы.       Он уже слышал в голове этот голос — ровный, ледяной, с безупречной интонацией:       «Почему вы, а не он?» — обязательно в сопровождении с брезгливой гримасой.       «Разве я не заслуживаю встречи с тем, кого обещали?» — обязательно с намёком на настоящее удивление.       И боже, она заслуживала. Ран бы с превеликим удовольствием согласился, что она заслуживает любого из Поднебесья. Пусть выбирает. Лишь бы самому больше не приближаться к ней так опасно близко.       Но вместо этого получала Рана, который сам не до конца понимал, зачем вообще оказался в её офисе.       Чтобы посмотреть, достойна ли она доверия?       Чтобы понять, выдержит ли давление?       Или чтобы, в случае чего, знать, куда бить?       Проблема была в том, что давления не выдерживал он сам.       Ран был натянут, как струна — сухожилие, стянутое под кожей, нерв в районе виска, который будто вот-вот лопнет. Он ненавидел это чувство. Его подташнивало, словно он стоял на краю пропасти.       Мысли о ней стали идеей фикс.       Непрошеной, назойливой, въедливой.       Как запах, который остаётся на пальцах, даже если ты уже трижды мыл руки.       Как звук, который продолжаешь слышать после того, как музыка закончилась.       Он ненавидел, как её голос звучал в голове, будто живой.       Ненавидел, что помнил, как она смотрит — прямо, без стеснения.       Как у неё дёргается уголок губ, когда она раздражена.       Как она медленно выдыхает сквозь нос, когда злится, но сдерживается.              Как умеет осадить собеседника одним взглядом, будто линейкой по пальцам.       Он слишком много помнил. Они, блять, виделись всего раз.       И, что хуже всего — слишком много хотел. Он знал: так не должно быть.       Он не должен был думать о ней. Не должен был ощущать её, когда закрывает глаза. Но стоило только вспомнить — взгляд, тон кожи, как звучит её голос, — и по позвоночнику разливалось это… мерзкое. Сладкое. Липкое. Омерзительно приятное ощущение. И это бесило. Бесило до скрежета зубов. Он не хотел хотеть её.       Выдохнул. Медленно досчитал до трёх, по привычке накручивая косичку на палец. Всё это скоро закончится, и он забудет её, как страшный, отвратительно долгий сон.       Ран вздрогнул за секунду до того, как дверь открылась. Почти незаметно — лишь лёгкое движение плеча, еле ощутимый рывок дыхания. И затем — глубокий вдох. Неконтролируемо медленный. Лёгкие наполнились воздухом, и вместе с ним — тем самым запахом. Долгожданным. Отвратительно знакомым. Словно память тела сработала быстрее разума.       Запах задел его на физическом уровне — где-то между горлом и солнечным сплетением кольнуло, а пальцы инстинктивно потянулись к косичке. Ран поймал себя на этом жесте и медленно опустил руку.       Он не стал оборачиваться и смотреть на неё. Дверь за Нацуко закрылась бесшумно, и он почувствовал, как в воздухе расползается её недовольство. Её раздражение было настолько предсказуемо, что Ран едва сдержал смешок. Ему было безумно интересно узнать, как давно ей сказали, кто её ждёт. Блондиночка на входе? Хмурый охранник у двери офиса? Как долго она, кипя изнутри, улыбалась своим сотрудникам?       Мог представить, как напряжённо она сжала губы, когда услышала его имя.       Как закрутила в пальцах край лацкана.       Как приняла решение не показать ни грамма эмоций — а теперь стоит за его спиной, выверенно молчит, думая, с какой стороны лучше нанести первый удар. Он был почти тронут её старанием.       И всё же — молчал. Позорно дышал её запахом. Почти насильно удерживал себя на месте, сопротивляясь желанию быть ближе. Стать её частью.       Он не сразу обернулся. Дал ей время — чтобы промолчала, просверлила взглядом его спину, разозлилась ещё больше.       А потом медленно развернулся, как будто нехотя. Как будто не она, а кто-то совершенно незначительный вошёл в комнату. — Я думала, будет Какучо.       Голос не выдал ни капли эмоций. Не было ничего, кроме капли искусственного удивления.       Он посмотрел на неё так, словно впервые её увидел. Чуть вскинул брови, спросил легко, почти весело. — Правда?       Тон был мягкий, почти сочувственный. — Тебе, наверное, очень… обидно?       Он сделал пару шагов — лениво, вальяжно, как будто не чувствовал тяжёлой тени её раздражения, которая становилась только гуще. Отметил, как на секунду, целую секунду, её глаза ожили, прожигая его безграничной яростью. — Но, видишь ли…       Он развёл руками, иронично пожав плечами. — Бывает, что жизнь делает неожиданные подарки.       На мгновение он словно смотрел сквозь неё — а потом вновь сфокусировал взгляд, теперь уже чуть ниже её глаз. — Сегодня я.       Пауза. Улыбка без тени тепла. — Не волнуйся, я постараюсь соответствовать. В меру своих… скромных способностей.       В голосе — едкая, выверенная вежливость.       Он сделал ещё один шаг.       Ближе.       Настолько, что между ними не осталось ничего, кроме воздуха, натянутого, как нерв. Он не касался её. Даже не смотрел прямо — глаза скользнули мимо, по щеке, по линии скул, как бы случайно.       Но стоял так близко, что чувствовал: она затаила дыхание.       Нет, сорвалась на шипящий вдох. Не специально. Не нарочно. Просто тело выдало то, что разум хотел скрыть.       И он поймал это.       И насладился этим — почти неприлично откровенно.       Уголок его губ чуть дёрнулся. — Что ж, — проговорил он мягко, почти с лаской, — если это стало таким разочарованием… Он позволил себе почти интимную паузу, едва заметную. — Не переживай, я здесь не навсегда.       Он склонил голову чуть ближе, будто между делом, и на секунду взгляд его задержался у её губ. — Просто… сегодня ты досталась мне.       Ран втянул в себя воздух, прежде чем продолжить. — Не лучший расклад, но, поверь, я умею обращаться с тем, что дают.       Он был готов поклясться — её зрачки расширились. Он наклонил голову ещё ниже — просто убедиться.       Но когда Нацуко вздёрнула голову ему навстречу, резко, будто бросая вызов, Ран вдруг осознал, что воздуха ему катастрофически не хватает. Как будто пустота между ними сжалась, свернулась кольцом под рёбрами и затянулась так туго, что стало трудно дышать.       Он не подался назад. Не отпрянул. Но его пальцы непроизвольно сжались в карманах, а челюсть чуть напряглась — еле ощутимое движение.       Что это было, чёрт возьми?       Один взгляд. Один резкий жест. И его будто током ударило.       Она слишком близко.       И он не может отстраниться.       Не здесь. Не сейчас.       И, возможно, уже не сможет — в принципе.       Что это, блять, за хуйня?       Нацуко приблизилась практически вплотную. Ран замер, почувствовал на губах её дыхание. Пахло мятой и немного лимоном. Теперь Ран знал, как пахнет смерть. — Не лучший расклад? — произнесла она почти шёпотом, почти нежно, с лёгкой улыбкой. — А ты, кажется, совсем не против того, что тебе «дали». Даже наоборот…       Её взгляд медленно скользнул по его лицу, словно изучая, как он отреагирует. — Ты будто наслаждаешься этим, — она коснулась носом его щеки, мимолётно, словно случайно. Его тело дёрнулось в попытке продлить касание рефлекторно, он больше не управлял им. — Уверен, что не хотел бы быть здесь всегда?       Ран был уверен только в одном — если она не прекратит приближаться, он трахнет её прямо на этом столе. Даже не станет отвлекаться на кнопку сенсора, что могла приглушить свет и спрятать их от посторонних глаз. Член оттягивал брюки так, что стоять становилось больно, и она абсолютно точно знала об этом.       Кончики её пальцев невесомо коснулись тыльной стороны его ладони. Это была пытка. Он перехватил её руку до того, как она успела прикоснуться к его лицу и застыл. Сердце колотилось, кровь пульсировала в висках. Он сжал свободную руку в кулак, пытаясь вернуть хотя бы капельку самообладания.       Нацуко смотрела на него блядски невинными глазами, даже не предпринимая попыток забрать свою руку. Смотрела так, будто сама горела. Это было настолько неебически красиво, что Ран едва не застонал.       Нацуко отступила, улыбка стала холодной и едкой: — Думаю, тебе бы хотелось, — прошептала она, — но вот только ты мне совершенно не нужен.       Он замер. Не сразу понял о чём она. По-прежнему сжимал её руку, не находя в себе силы расстаться с её теплом. Как будто это было физически невозможно.       Сука.       Его пронзило током, когда он разжал пальцы и сделал шаг назад. Дыхание вырывалось рывками, грудь сжимало невыносимое напряжение.       Мерзкая сука.       Ран отвернулся, чуть повёл плечом, пытаясь сбросить напряжение. Прокашлялся — воздуха всё равно не хватало. С её приходом весь кислород будто испарился из комнаты, он был в этом абсолютно уверен.       Нацуко прошла мимо него совершенно спокойно, словно происходящее её нисколько не затронуло. Она грациозно села за стол, медленно развернула конверт и достала оттуда толстую стопку бумаг — контракт. Ран стоял рядом, и только поэтому видел, как её пальцы слегка подрагивают. Он с усилием глубоко вдохнул, пытаясь вернуть себе самообладание, медленно отпуская прилив адреналина. Ран опёрся локтем о стол, стараясь выглядеть спокойно, хотя внутри всё ещё чувствовал пульсацию.       Нацуко, не поднимая глаз от документов, холодно сказала: — Знаешь, мне действительно немного обидно, что снова приходится тратить время на тебя. Пусть этот договор и не главный, но он — единственный публичный документ, связывающий офис Амаи и Поднебесье. Значит, он важен. И я не стану подписывать его после такого оскорбления.       Ран улыбнулся — неискренне, с лёгкой тенью насмешки. Его забавляли её попытки задеть его. Он наслаждался тем, как нервно она сглатывала от его пристального взгляда. — Извини, если тебе пришлось тратить время на меня, — его голос был ровен и притворно мягок. — Обязательно передам Изане твоё недовольство и потребую передать письменные извинения.       Он наклонился ближе, улыбнулся шире, когда она, не сдержавшись, чуть отпрянула. — Может, он хотел тебе польстить, отправив меня. В конце концов, братья Хайтани — короли Роппонги, а Какучо — всего лишь слуга Изаны. Неужели ты не польщена?       Нацуко подняла на него взгляд, улыбнулась приторно мило: — Самопровозглашённые короли, — сказала она медленно и с издёвкой, — которые ничем не отличаются от слуг. Но только слуги знают своё место. А вы, — она подняла на него взгляд, — почему-то забываете об этом.       Ран ухмыльнулся, почти лениво, сдвинулся, нависая над Нацуко. Его голос оставался мягким, почти ласковым, но в каждом слове звенела угроза. — Куколка, — протянул он, — тебе бы для начала разобраться, где твоё место, прежде чем раздавать ярлыки и рассаживать других. Это ведь… опасная привычка — так неосторожно бросаться словами.       Он провёл пальцами по краю стола рядом с её рукой, взгляд стал тяжелее. — Особенно если хочешь, чтобы тебя продолжали воспринимать всерьёз.       Нацуко выпрямила спину, взглянула на него снизу вверх, будто оценивая — не впервые и совершенно не впечатлённо. — Уже даёшь мне ласковые прозвища? — тихо протянула она, с той самой тягучей интонацией, которая звучала почти как флирт, но укол в ней чувствовался отчётливо. — Ран Хайтани, не слишком ли торопишь события?       Ран в очередной раз подавил желание прикоснуться к ней. То, как она очаровательно делала вид, что может держаться с ним наравне было умилительно. Он улыбнулся почти искренне. — О, куколка, я не из тех, кто любит ждать, — то, как она поморщилась, тоже показалось ему очаровательным. — И не из тех, кто бросается пустыми угрозами.       Между ними почти не осталось расстояния. Только её прямой взгляд и сгустившийся, как перед грозой, воздух. — Ты ведь умная, — продолжал он, понижая голос, делая его мягче, даже почти ласковым. — Значит, должна понимать: за некоторые вещи расплачиваются не сразу. А постепенно. Незаметно.       Он говорил почти в ухо, не дотрагиваясь. Тон был подчеркнуто вежливый. От этого — только страшнее. — Маленькими уступками. Удобным молчанием. Исчезающими возможностями. Связи — это всегда воздух. Не хочется ведь, чтобы твоему прекрасному офису вдруг стало нечем дышать?       Он выпрямился, глядя на неё сверху вниз. В голосе — ни тени раздражения, ни нажима. Только спокойная, обволакивающая угроза, такая, что не сразу распознаёшь, а потом — не можешь забыть. — Особенно если это воздух из Роппонги. Не забывай, он принадлежит только мне и Риндо.       Он заметил, как она едва заметно вдохнула. Почти ничего — но плечи чуть поднялись. И на долю секунды дрогнуло веко. Слабый, почти незаметный, но слишком честный отклик тела, чтобы он не уловил.       Нацуко усмехнулась. Сухо, дерзко. Но слишком быстро — и в этом была сдержанная оборона.       Он знал, что попал.       Нацуко медленно откинулась на спинку кресла, как будто демонстративно позволяя себе расслабиться. И усмехнулась чуть шире, почти театрально, но её пальцы на подлокотниках всё же сжались. — Угрожаешь мне? — голос всё такой же мягкий, тянущий, но за ним чувствовался металл. — Это очаровательно. Особенно от того, кто не может толком отличить деловую беседу от попытки пометить территорию.       Она склонила голову набок, как кошка, разглядывающая слишком шумного воробья. — Или ты правда думаешь, что можешь на что-то повлиять? Поднебесье ещё держится — да, но вы слишком громкие, слишком узнаваемые. Пока ты тут играешь в воздух Роппонги, большие люди обсуждают, как бы вас потише задушить.       Пауза. И мягкий, почти лукавый удар: — Уверен, что хочешь устраивать войну именно мне?       Ран молчал. Его лицо не дрогнуло ни на йоту, но в глазах скользнул опасный блеск. Мелькнул — и пропал.       Он медленно провёл пальцем по краю её папки с контрактом и наклонился чуть ближе, позволяя словам лечь ровно туда, где её броня тоньше: — Ты умеешь красиво расставлять акценты, Нацуко. Но не забывай: мы готовы пойти на всё, чтобы сохранить Роппонги. А чем готовы пожертвовать вы?       Он отстранился, выпрямился, почти не глядя на неё. — А контракт пусть полежит. Ты ведь знаешь, кому он нужнее — и кому выгоднее, чтобы он остался без подписи.       Нацуко смотрела ему в спину, пока он не прощаясь покидал кабинет. И впервые за всё время — не улыбалась.