Сенгё

Проще расстаться с человеком, чем с иллюзиями на его счет. Марта Кетро  **** Я проснулся в холодном поту, буквально вскочил с кровати и тяжело дышал, мне приснился очередной кошмар, на фоне стресса.  Иногда мне кажется что, все что я делал, это была для Рина.  Кот лег на мой живот и начал его мять, а я протянул к нему руку и слегка погладил. Сегодня в школу, он опять будет избегать меня? Ну уж нет, я устал. Я даже пытаться что-то исправить не буду, сам захочет, сам прийдет… Впервые за долгое время, я начал так много плакать.  ***  Прийдя в школу, я не ощущал того самого момента, когда рядом с Рином у меня билось сердце. Да я ничего не ощущал, вообще. Уроки проходили быстро, монотонно и для меня, скучно. Раньше рядышком сидел Итоши, теперь не сидит. Самое грустное, что я не могу даже поговорить с ним, да даже сказать что чувствую. Молча смотрев на пустое место, я услышал звонок и ринулся куда глаза гладят.  Увидел актовый зал и забежал внутрь, тяжело дыша поднял голову и заметил как Рео и Наги стоят так близко, будто поцелуются, а я им мешаю. Нужно что-то придумать, то, чтобы они не поняли…  —РЕО!!- Окликнул я его, а тот как оттолкнет Наги, что он чуть упадет со сцены. Я опустил глаза в пол. стыдно —на тебе лица нет, что-то случилось? С Исаги поссорился?-Рео выгнул бровь, а я округлив глаза, посмотрел на Микаге и замотал головой. Еще не хватало чтобы что-то узнал, неловко натянул на себя улыбку.  —нет, нет! Я просто сидел вчера за компьютером долго… Ой, Широ, я тебя не заметил! Привет!- сделав вид что я не видел как они с Наги, тут устраивают… Ну… Концерт? Пусть будет так. Я медленно подошел и обнял Сейширо. —что случилось?-Рео выгнул бровь. Он развернулся к пианино и положил руки на клавиши нажал на них так, что те издали звук.  —я Исаги искал,-пожал плечами я.—видели его?  —нет,-Наги зевнул. Он спустился со сцены и уселся на сидение, расплываясь в нем, откинул голову назад и прикрыл глаза. —понятно,-тяжело вздохнув я ответил вновь.—опять со своим Кайзером…Ну тогда не буду мешать,-развернувшись на пятках, я пошёл к двери.—я пошёл, пока!  Оставив парней наедине, я тихо сполз спиной по стене и начал прятать глаза за челкой, после улыбнулся.  — когда нибудь, мы встретимся, вновь…— я посмотрел на белую стену, после чего глаза наполнились слезами и я улыбнулся.— я скучаю… Я аккуратно встал. Коридоры залились ярко-желтым цветом от заката. Интересно, а что если я сейчас подойду к Рину? Он мне ничего не скажет?…Я шёл по коридору, будто плыл против течения. Шум школой жизни — смех, крики, скрип кроссовок по линолеуму — доносился словно из-за толстого стекла. Всё было ярким, но не настоящим. Как декорации. Ноги сами понесли меня к классу 2-A. К его классу. Я замедлил шаг у двери. Сердце не забилось чаще. Внутри была тихая пустота, холодная и знакомая. «Сам захочет — сам придёт», — твердил я себе утром. Но терпение — не бесконечная пряжа. Оно рвалось, и сейчас я держал в руках лишь тонкую, колючую нить. Я толкнул дверь. В классе было почти пусто. Только у окна, спиной к комнате, стоял он. Смотрел во двор, где ветер гонял по асфальту розовые листья. Его поза была такой же отстранённой, как всегда: руки в карманах, плечи чуть напряжены, будто даже здесь, в одиночестве, он ждал нападения. — Рин, — сказал я тихо. Он не обернулся. Не шевельнулся. Словно не слышал. Я сделал шаг внутрь. Дверь с тихим стоном закрылась за мной, отсекая шум коридора. Остались только мы и гулкая тишина. — Я хочу поговорить, — голос прозвучал чужо, ровно и безжизненно. — Не по смс. Просто поговорить. Он медленно повернулся. Его лицо было освещено косым закатным лучом. Оно казалось вырезанным из того же холодного янтаря, что и свет. Ни удивления, ни злости. Пустота. — О чём? — спросил он. Один, ёмкий, ледяной слог. «О нас. О том, что было. О том, почему мне до сих пор больно. О том, почему ты смотришь сквозь меня». Сотни вопросов вспыхнули и сгорели в груди, не долетев до губ. Они были бесполезны. Он уже дал на них все ответы — своим молчанием, своей «практичностью», своим удобным миром, в котором мне не было места при свете дня. — Я просто хотел увидеть, — сказал я вместо всего этого. — Хотел убедиться, что не сон. Что ты настоящий. И что… что ты по-прежнему смотришь на меня как на пустое место. Его брови едва заметно дрогнули. Не эмоция — скорее лёгкое раздражение, как от назойливой мухи. — Бачира, хватит, — произнёс он устало. — Я же всё объяснил. Не надо опять. «Объяснил». Да. Объяснил, что я — неудобство. Что наши поцелуи — слабость, которую надо прятать. Что даже кивок — это риск, на который не стоит идти. Я посмотрел на него — на эти изумрудные глаза, которые в темноте горели таким хищным голодом, а сейчас были просто красивыми и мёртвыми. На эти губы, которые могли быть такими жёсткими и такими… нет, не нежными. Жадными. И понял самое страшное. Мне его не жаль. Мне не больно за него. Мне больно из-за него. И это — совсем другая боль. Не романтическая мука, а глухая, унизительная ломка от зависимости, которую я сам себе позволил. — Ты знаешь, — начал я, и голос наконец обрёл что-то живое — лёгкую, ядовитую дрожь. — Я сегодня утром плакал. Думал о тебе. Думал, как подойти, что сказать, чтобы всё исправить. А потом я посмотрел в зеркало. И увидел того, кто всё это терпит. И мне стало стыдно. Рин замер. В его глазах промелькнуло что-то неуловимое. Не понимание, нет. Настороженность. Как будто привычный сценарий дал сбой. — К чему ты ведёшь? — спросил он, и в его тоне впервые появилась не надуманная, а настоящая резкость. — К тому, что я ухожу, — сказал я просто. Не чтобы ты меня догонял. А просто ухожу. Я просто твоя игрушка. Мне это надоело… Я видел, как скулы у него напряглись. Он сделал шаг вперёд. — Ты всё преувеличиваешь, — прорычал он. — Я никогда не называл тебя игрушкой. — Но и человеком — тоже, — парировал я. — Человек не прячут. Человеку можно посмотреть в глаза при всех. Человека не отшвыривают, как только на горизонте появляется кто-то «лишний». Он снова замолчал. Боролся. Но не с эмоциями — с раздражением. Ему было неудобно. Я нарушал его покой, его чёткие, простые правила. Я требовал того, что он не был готов и не хотел давать. — И что ты хочешь? — выдохнул он, и в этом выдохе была вся его усталость от меня, от этой «проблемы». — Хочешь чтобы я тебя остановил? Это не я. «Это не я». Вот она. Главная истина. Он не был способен на большее. Не потому что злой или жестокий. А потому что такой. Ограниченный. Эмоционально немой. Удобный лишь в той узкой щели, которую сам для себя определил. И моя трагедия была не в том, что он меня не любил. А в том, что я так долго цеплялся за надежду, что однажды он станет другим. Ради меня. — Я ничего не хочу от тебя, Рин, — сказал я, и почувствовал странное, горькое облегчение. — Ровным счётом ничего. Ни кивков, ни тайных встреч. Ни объяснений. Я просто констатирую факт: мне больше не по пути с тобой.  Я повернулся, чтобы уйти. На этот раз — навсегда. Без ожидания, что он окликнет. Без тайной надежды в глубине души. — Мегуру. Он произнёс моё имя. Не «Бачира». Мегуру. Редко. Почти никогда. Я остановился, но не обернулся. Спиной чувствовал его взгляд. Он был тяжёлым. Не нежным. Не умоляющим. Сбитым с толку. Разгневанным. Таким, каким бывает хищник, когда добыча сама выскальзывает из лап не из-за страха, а из-за равнодушия. — Всё? — спросил он. В этом одном слове была целая буря — ярость, непонимание и… страх? Нет, не страх потерять меня. Страх перед переменой. Перед тем, что привычный порядок вещей рухнул. Я посмотрел на дверь. На длинный коридор, залитый закатом. На свою жизнь, которая наконец-то снова станет моей, а не тенью от чьей-то холодной фигуры. — Да, Рин, — ответил я в пространство перед собой. — Всё. И вышел. Не услышав шагов позади. Не услышав больше своего имени. Коридор встретил меня тем же шумом, тем же золотым светом. Но теперь он не казался бутафорским. Он казался… возможностью. Я достал телефон. Мигнуло уведомление от Исаги: «Где ты? Всё в порядке?» Я улыбнулся. По-настоящему. Впервые за долгое время. «Всё в порядке, — напечатал я, двигаясь навстречу закату. — Идём домой. Я расскажу. Всё». И это «всё» больше не было про него. Оно было про меня. Про то, что я наконец проснулся.