Сенгё

Мы уснули влюбленными, а проснулись ненавидящими. Брайанна Рид *** С того дня, прошел ровно месяц. Мне казалось, что Рин сошел сума. Он постоянно звал меня за школу и… Ох, лучше не знать что мы там делали. Целовались, да так, что Рин почти сжирал меня… Это было не то что ужасно, но я даже целоваться не умел. Дело до секса не доходило. В школе Рин делал вид, что мы с ним вообще не знакомы. Проходил мимо, не глядя. Сидел на уроках как каменный, будто вчера не прижимал меня к стене в своей комнате так, что дышать было трудно. А после уроков — совсем другая история. Он писал одно слово: «Иди». И я шёл. Мы целовались у него дома, в подъездах, в парке, где темно. Целовались так, будто он хотел меня съесть. Это было жутко, странно и я не мог отказаться. Мне тоже этого хотелось, хотя я и боялся. Он никогда не говорил ничего хорошего. Ни «нравишься», ни «скучал». Только смотрел на меня таким голодным взглядом, что по коже бежали мурашки, и цеплялся за меня, как утопающий за соломинку. А утром — снова лед. Снова тот самый молчаливый Рин, для которого я просто пустое место. И от этого отношения у меня внутри всё сжималось в комок. Я был для него кем? Тайной игрушкой, которую достают по ночам и прячут днём? Я пытался спросить. Как-то раз, когда он выпустил меня из объятий, я спросил: — Рин, а в школе мы хоть иногда можем... просто поздороваться? Он посмотрел на меня, как на дурака. — Зачем? — только и сказал. И всё. Как будто эти наши встречи в темноте были сном, который забывался на рассвете. Я запутался окончательно. Что это? Дружба? Нет. Любовь? Слишком страшно и больно, чтобы быть любовью. Я был в ловушке. В ловушке его тишины днём и его жадности ночью. И хуже всего было то, что я сам не хотел из неё вырываться. Прошла ещё неделя этой двойной жизни. Днём — пустота. Ночью — его руки, которые хватали меня так, будто хотели не приласкать, а зафиксировать на месте. Как-то раз после тренировки я задержался. Когда вышел из душа, в раздевалке уже никого не было. Я потянулся к шкафчику, как вдруг из-за угла стеллажей вынырнула тень и толкнула меня в подсобку для инвентаря. Я ахнул, споткнулся о швабру и едва не упал. Его рука грубо прижала меня к стене. — Рин, ты что, совсем... — начал я, но он перебил. — Долго ты тут. С кем был? — голос был ровным, без злости. Но без всего. Будто он спрашивал про погоду. — Я один был! В душе! — я попытался вырваться, но он даже не шелохнулся. — Отпусти, больно же. Он не отпустил. Вместо этого наклонился ближе. В тусклом свете из-под двери его лицо было невыразительным. — Исаги тебя утром ждал у ворот. Говорили минут десять. О чём? Я закатил глаза. Снова это. Не ревность даже, а какая-то... проверка. — Про домашку по математике! — выпалил я. — Ты хочешь, я тебе тетрадь покажу? Он промолчал, будто обдумывая, не вру ли я. Потом отпустил. — Не надо, — сказал он просто. — Ладно. Я потер запястье, на котором уже проступали красные следы от его пальцев. — Рин, — начал я осторожно. — А почему... почему ты вообще не хочешь, чтобы кто-то знал? Просто интересно. Он пожал плечами, глядя куда-то поверх моей головы. — Не хочу, и всё. Не люблю, когда в мои дела лезут. Надоест. Вот и вся причина. Не какая-то глубокая травма или страх. Просто «надоест». Будто я был ещё одной проблемой, которую надо было скрывать, как грязные носки под кроватью. — А я что, тоже «надоест»? — спросил я тише, чем планировал. Он нахмурился, как будто вопрос был дурацким. — Ты — другое. Ты... тут. Но они — лишние. — Он махнул рукой в сторону двери, за которой была школа, люди, весь мир. — Будут спрашивать, приставать. Зачем мне это? Мне стало холодно. Не от его слов, а от того, как он их сказал. Без эмоций. Констатация факта. Я был «тут» — в этой тёмной подсобке, в его комнате, в ограниченном пространстве, которое он для меня определил. Всё, что было за её пределами — «лишнее». — То есть, — я проглотил комок в горле, — ты просто не хочешь лишних вопросов. И всё? — Ну да, — он посмотрел на меня, и в его глазах не было ни капли сожаления или понимания моей обиды. Было лишь ленивое недоумение: а чего я, собственно, жду? — А чего ты хотел? Я хотел... Я не знал, чего я хотел. Но точно не этого. Не чувствовать себя контрабандой, которую прячут от таможни. — Я хотел бы... чтобы ты иногда не делал вид в школе, что я воздух, — выдавил я. — Хотя бы кивал, когда я с тобой здороваюсь. Он подумал секунду. Не как человек, взвешивающий чувства, а как компьютер, просчитывающий риски. — Ладно, — согласился он на удивление легко. — Могу кивать. Если никто не видит. «Если никто не видит». Ключевое условие. Даже кивок должен был оставаться нашей маленькой тайной. — А если увидят? — не унимался я. — Тогда перестану, — он пожал плечами, как будто это было очевидно. — Зачем нам проблемы? Вот так. Ни романтики, ни борьбы за наши чувства. Простой расчёт. Я почувствовал, как внутри что-то опускается, остывает. — Понятно, — сказал я тускло. — Ладно. Он, кажется, наконец заметил, что со мной что-то не так. Наклонился, всмотрелся. — Ты чего? — Ничего. Устал просто. Он помялся на месте, словно решая, стоит ли что-то делать. Потом резко наклонился и прижался губами к моей шее — сухо, быстро, без всякой нежности. Как ставят печать. — Ладно, иди, — сказал он, отстраняясь. — Завтра, значит, кивну. Если не забуду. Он вышел из подсобки, оставив меня одного среди вёдер и швабр. Я стоял, прижавшись лбом к прохладной стене, и слушал, как его шаги затихают в коридоре. «Если не забуду». Самое честное, что он сказал за весь вечер. Я вышел на улицу. Было темно. Я шёл домой и думал, что, наверное, так оно и будет. Он будет «кивать, если никто не видит». И целовать в тёмных углах. И спрашивать, с кем я говорил. Потому что для него это было удобно. Не потому что он любил, а потому что так было проще. А я... Я всё равно приду завтра. Потому что даже такой Рин был лучше, чем пустота, которая была у меня до него. И от этой мысли стало ещё горше. На следующее утро я шёл в школу с тяжёлым чувством в груди. Мысль о том, что сегодня Рин «может кивнуть, если не забудет», не вызывала ничего, кроме горечи. Исаги уже ждал у ворот. Увидев моё лицо, он сразу нахмурился. — Опять? — спросил он без предисловий. — Не начинай, — пробормотал я, пытаясь пройти мимо. Но он схватил меня за рукав. — Мегуру, послушай меня. Это же ненормально. Он тебя в подполье запихивает, как какого-то преступника. Ты себя чувствуешь нормально после этого? — Ничего я не чувствую, — соврал я, вырывая руку. — Всё нормально. — Нормально?! — Исаги повысил голос, и несколько проходящих мимо первокурсников обернулись. — Ты последнее время как зомби ходишь! Улыбнуться не можешь даже! — Отстань, Йоичи! — я уже почти кричал, чувствуя, как на глаза наворачиваются предательские слёзы. — Это мои дела! Я рванул прочь, оставив его стоять с разочарованным и злым лицом. Всё утро я ловил себя на том, что краем глаза ищу в коридорах зелёные глаза и зеленые волосы. И вот, перед самым уроком английского, я увидел его. Он стоял у своего шкафчика, один, уткнувшись в телефон. Сердце ёкнуло. Я замедлил шаг. Наш взгляд встретился на секунду. Я видел, как его глаза скользнули по мне — и тут же ушли в сторону. Ни кивка. Ни малейшего признака узнавания. Просто пустота. Как будто вчерашнего разговора в подсобке не было вовсе. «Если не забуду», — вспомнились его слова. Похоже, забыл. Или просто не захотел. Не было рядом никого, кто мог бы увидеть, но он всё равно предпочёл сделать вид, что я не существую. Меня будто обдали ледяной водой. Всё внутри сжалось в маленький, твёрдый и очень холодный комок. На уроке я сидел, уставившись в одну точку на стене, и не слышал ни слова учителя. Рин был через проход. Он исправно делал конспект, изредка поправляя чёлку. Ни разу не взглянул в мою сторону. Когда прозвенел звонок, я собрал вещи первым и быстро вышел, не оглядываясь. Мне было физически плохо. Точно знал, что если сейчас увижу его равнодушное лицо, меня просто вырвет. Я просидел всю большую перемену в туалете на верхнем этаже, где почти никто не бывает. Уткнулся лицом в колени и просто сидел, пытаясь не думать. Но мысли лезли сами: его холодные пальцы, впивающиеся в мою руку; его безразличный взгляд в коридоре; его фраза «зачем нам проблемы?». Он был прав. Зачем ему проблемы? Я и был этой проблемой. Неудобной, настырной, требующей какого-то признания там, где он хотел бы тишины и простоты. После уроков я не пошёл домой. Не ответил на сообщение от Исаги. Я просто брёл куда глаза глядят, пока не оказался в том самом парке. На скамейке у пруда, где мы когда-то... где он впервые заговорил со мной не как с пустым местом. Было холодно, дул пронизывающий ветер, но мне было всё равно. Телефон в кармане завибрировал. Не Исаги. Рин. Одно слово: «Где?» Я посмотрел на это сообщение. Раньше оно заставляло сердце бешено колотиться. Сейчас — только пульсировала тупая боль в висках. Я не ответил. Просто положил телефон на скамейку рядом с собой. Через пятнадцать минут он завибрировал снова. «Ты где?» И ещё через пять: «Бачира. Отвечай.» Я взял телефон и медленно написал: «В парке. На нашей скамейке.» Ответ пришёл мгновенно: «Жди.» Я и не собирался уходить. Мне нужно было это закончить. Или... я не знал, что мне нужно. Но ждать — это всё, что я мог сейчас сделать. Он пришёл быстро, почти бежал. Его лицо было слегка раскрасневшимся от быстрой ходьбы, но выражение — привычно каменным. — Чего не отвечал? — спросил он, подходя вплотную. — Я же написал. — Видел, — равнодушно сказал я. Он нахмурился, почувствовав тон. — Что с тобой? Я поднял на него глаза. — Ты утром в коридоре меня видел? Вопрос, видимо, застал его врасплох. Он помолчал. — Видел. — И? — я не отводил взгляда. — И что «и»? — он раздражённо сморщил лоб. — Там было людно. Я спешил. — Ты обещал кивнуть. — Я не обещал, — поправил он холодно. — Я сказал «могу». И там были люди. Зачем лишние взгляды? «Лишние взгляды». Снова это. Я медленно встал. Мы оказались почти нос к носу. — Рин, — сказал я очень тихо. — А я для тебя тоже «лишний взгляд»? Такая неудобная штука, которую лучше спрятать, чтобы не мозолила глаза? Он смотрел на меня, и в его глазах промелькнуло что-то похожее на досаду. Не на раскаяние, а именно на досаду. Как будто я опять создаю проблемы на ровном месте. — О чём ты? — он фыркнул. — Мы же всё выяснили вчера. — Выяснили, — кивнул я. — Ты выяснил, что тебе проще, когда меня нет. Во всех смыслах, кроме одного. Он замер. Потом резко схватил меня за локоть. — Хватит нести чушь. Пойдём. Холодно тут. — Нет, — я вырвал руку. Впервые за всё время сделал это резко и уверенно. — Я никуда не пойду. Я устал, Рин. — Устал от чего? — в его голосе прозвучало искреннее недоумение. Он действительно не понимал. — Устал быть с тобой! — выкрикнул я, и голос сорвался. — Устал от того я для тебя — пустое место! Устал ждать, что ты когда-нибудь посмотришь на меня как на человека, а не как на вещь, которую можно достать, когда станет скучно, и спрятать, когда появятся люди! Он отступил на шаг, будто от удара. Его лицо исказилось не болью, а скорее злостью. Злостью от того, что его покой, его удобный мирок снова нарушили. — Я же тебе сказал, почему! Чтобы не было проблем! — А я — уже проблема? — спросил я, и в глазах потемнело. — Значит, всё правильно. Тогда давай так: ты больше не будешь тратить время на «проблему». А я... я перестану надеяться. Я повернулся и пошёл прочь. Шаги его не последовали. Я прошёл метров десять, прежде чем услышал его голос. Он не кричал. Просто сказал громко и чётко: — Бачира. Я остановился, но не обернулся. — Хватит закатывать истерику! Я знаю что блядь тебе обидно, но ты можешь остановиться?!  — истерику значит?…- Я обернулся.— Хватит с меня, отъебись!  — ты хочешь сказать, что мы расстаемся?!- Итоши нахмурился.  О да… Я стоял, чувствуя, как ветер леденит мокрые от слёз щёки. Он не просил остаться. Не объяснялся. Он просто ставил ультиматум. Как всегда. Я обернулся. Он стоял там же, руки в карманах, смотря на меня пустым взглядом. Ждал моего решения. Будто это была не наша жизнь, а какая-то скучная игра. В тот миг я увидел его по-настоящему. Не страдающего, не запутавшегося. Просто пустого. Такого, для кого весь мир, включая меня, был набором неудобств, которых лучше избегать. — Хорошо, — тихо сказал я. — Пусть будет «всё». И повернулся, чтобы уйти навсегда. На этот раз его голос меня не окликнул.