Палисандровые чётки

«Он не придёт, — знает Жан. — Я выполнил то, о чём он просил, так зачем я теперь ему?» Но вы ведь собрали вещи, епископ, сложили в сундук свои скромные, как положено священнослужителю, пожитки; вы ведь прислушиваетесь к шагам за дверью, вы ждёте условленного стука… Вы ждёте — его; и уговариваете себя не ждать; и каждое мгновение убеждает вас: не жди, он не придёт. Виски ломит до слёз, до болезненной дрожи в кончиках пальцев, до желания самому взойти на костёр… …как долго она горела, Господи, я думал — костёр никогда не погаснет, я думал — упаду в обморок, до того кружилась голова от голода, и дыма, и жара, я не помню, когда ушёл, я не помню, догорел ли костёр, я хотел остаться — гордый, ничего не стыдящийся, ведь всё было сделано по закону Церкви, во имя спасения души этой несчастной… Но вы сбежали, епископ Тальбу, вы позорно сбежали. Жан и правда сбежал: боль, утром лишь неприятно коловшая затылок, к моменту казни оплела голову терновым венцом и отзывалась смутной тошнотой в пустом желудке; и когда тошнота подступила к горлу, он сбежал, чтобы не опозориться на глазах у толпы, но, выходит, всё равно опозорился. Конечно, его не вырвало: нечем было рвать. Страшно хотелось пить — но в покоях не оказалось воды, ни тёплой, ни тем более холодной; и тогда Жан разулся и медленно-медленно, как во сне, как в бреду, расстёгивая на ходу ворот сутаны, дошёл по ледяному каменному полу до кровати, лёг и свернулся клубком. И позволил себе одними губами выдохнуть, вышепнуть мысль, бившуюся в голове напуганной птицей, невесть как залетевшей в тесную комнату: — Он не придёт. «Конечно, он не придёт, с чего бы ему приходить?» Жан мог бы собой гордиться: процесс вышел идеальным. Свидетельства союзников, врагов и толпы говорили об одном: Жанна д’Арк — ведьма, и голос, явившийся ей, был отнюдь не архангелом Михаилом, и все деяния её, хоть и давшие вольно ли, невольно благой урожай, в основе своей несли зло и были пропитаны грехом, и нужно спасти исцеляющим огнём её несчастную заблудшую душу… Никто не усомнился в правильности вынесенного приговора — но пока насквозь лживые слова вели Жанну на спасительный костёр, для Жана они стали ступенями в ад, дорогой в один конец. Обернись — теперь за спиной вместо ступеней лишь руины. Такие грехи не отмаливают. После таких грехов вообще не имеют права молиться. Крест брошен на столе, но Жан грудью чувствует его тяжесть, и шею скребёт шнурок — останутся страшные следы, словно он пытался повеситься… …не так ли положено поступать предателям, а, епископ Тальбу? Не стоило бы вам выскользнуть из покоев, уйти туда, где никто не найдёт, и повеситься на собственном кресте? Жан малодушен и самовлюблён, у него духу не хватит покончить с собой; да к тому же гвозди будто вколачивают в виски, а не в ладони, где найти силы с кровати подняться, тем более из покоев выскользнуть?.. Крест брошен на столе — и Жан медленно, отрывая от сердца, снимает с безымянного пальца епископский перстень; хочет швырнуть, чтобы он заплясал со звоном по комнате (как плясала Жанна на углях), — но лишь обречённо роняет на пол возле кровати. Это конец. Он не придёт. Скажите, епископ: стоило оно того?.. И раз ему всё равно гореть в аду, отчего бы тогда не признаться, сгорая от стыда: он привязался, как безумно и болезненно он привязался к этому человеку, он… Влюбился. Посмел в своём сердце поставить этого человека рядом с Господом — или, может быть, даже выше? И расплачивается за это, не жалея ни о чём и разом — обо всём, что случилось с того момента, как они встретились взглядами в зале королевского дворца. Ответьте, епископ: Жанне ли явился дьявол?.. Жан не имеет права плакать, но слёзы текут из уголков глаз, щекочут переносицу и висок, и невидимый крест давит на грудь, не позволяя дышать. Ты умрёшь прямо сейчас, Жан, и будешь гореть в аду дольше, гораздо дольше, чем горела Жанна на костре; и никто не помолится за тебя, не облегчит твои страдания, ведь все знают, какую грешную жизнь ты вёл; ты не заслужил иной участи, и ты уже горишь, Жан, ты уже горишь… — Да вы же горите! — потрясённо восклицают над ухом, и Жан с трудом открывает опухшие глаза. Какая холодная у Петера рука.

Вы забыли запереть дверь покоев, как неосмотрительно, а если бы выследили вас сторонники Жанны д’Арк, не согласные с приговором?..

Какая же холодная рука, и она лежит на щеке, вот бы никогда… — Не вставайте, Жан, я схожу за лекарем. Жан садится рывком — голова взрывается колокольным звоном, на мгновение темнеет в глазах, — ловит Петера за руку, смыкает пальцы вокруг тонкого запястья. — Не нужно лекаря, — слова с трудом покидают пересохшее горло. — Увезите меня отсюда; увезите, как обещали. В конце концов, он заслужил, чтобы весь путь в Англию был мукой, ни на мгновение не отступающим адом, гвоздями в висках, терновым венцом вкруг головы, углями под босыми ногами. Он заслужил, чтобы Петер рассмеялся в лицо: увёз? вы поверили, что я вас увезу? может, ещё и на архиепископский сан всерьёз рассчитывали? …Но тонкие холодные пальцы Петера поглаживают отросшую бороду, в косе его — пурпурная лента, вместо щегольского платья — дорожная одежда. — Вы… — голос срывается на хрип, — правда пришли увезти меня? Петер удивлённо ли, рассерженно ли вскидывает брови. — Я дал вам слово английского маршала, мессир! Конечно же я пришёл вас увезти! Жан ничего не говорит, лишь слабо, недоверчиво улыбается пересохшими губами. Ах, епископ Тальбу, влюблённый вы дурак, как легко вы позволяете ему играть вами… …или, может быть, вы снова на грани обморока, вот ни одна из мыслей и не приходит в вашу голову? — Если вы не желаете видеть лекаря, позвольте хотя бы принести вам воды. — Позволяю, — выдыхает Жан; и, когда Петер спешно, но не теряя достоинства покидает покои, снова ложится. …И впервые за много, много часов головная боль не усиливается — отступает.