WILDER

Итан

Хотелось бы сказать, что остаток Сочельника и Рождества мы провели, занимаясь чем-то невероятно креативным, но это была бы ложь. Я даже не знаю, сколько времени мы провели на диване после того, как зажгли огни на ёлке. Он сказал, что любит меня. Я не знал, как он отреагирует, когда узнает о том, что я попросил у Девона присмотреть за ним. Но я точно не ожидал этого. Не думал, что мой сладкий Олли растает в моих объятиях и прошепчет мне такое признание. После этого я потерял всякое чувство времени и реальности. Мы могли бы оказаться засыпанные снегом во второй раз — и я бы даже не заметил, потому что всё, что имело значение, — это его сияющие глаза каждый раз, когда я говорил, что схожу по нему с ума, его смешки и сорвавшийся смех, когда я внезапно тянулся к его шее губами или слегка щекотал пальцами рёбра, зная, насколько он там чувствительный. Всё, что для меня было важно, — ловить каждую его реакцию во всём, что мы делали вместе: когда мы пекли печенье, и первая партия оказалась такой ужасной, что он смеялся до слёз, глядя на тот разгром. Или когда мы ужинали, и заиграл джазовый кавер на старую рождественскую песню, и его взгляд стал мучительно мягким, а он тихо сказал, что ему очень нравится. Было просто невозможно не взять его за руку, не поднять и не закружить в медленном танце посреди гостиной — при единственном свете рождественской ёлки и пылающего в камине огня. Всё, что я видел, чувствовал и вдыхал, — это был он. Пару лет назад, когда я купил эту хижину и наконец переехал сюда насовсем, мне казалось, что именно это мне и нужно: оставить позади прежнюю жизнь, полную адреналина и опасностей, и оказаться в месте, где можно слушать только шелест деревьев и завывание ветра, тонуть в тишине. Теперь я уже не могу представить себе тишину этой хижины без мягкого напева Олли, когда он занимается какой-нибудь мелочью. Без его лёгких шагов по деревянному полу, от которых у меня каждый раз учащается пульс. Без его присутствия рядом, с осознанием, что он здесь, что он счастлив. Что я могу любить его так, как его всегда следовало любить. Сейчас уже ночь. Мы провели вместе целых два дня — и я вообще не понимаю, куда, чёрт возьми, всё это время делось. Он всё ещё голый, голова покоится у меня на животе, он лежит боком, лицом ко мне, играя пальцами с волосами у меня на груди. Его ночной, цветочный запах повсюду, смешанный с потом и спермой, и это сводит меня с ума. – Ты… повесил омелу на спинку кровати? — спрашивает он, тоном одновременно удивлённым и развесёлым. – Ты только сейчас её заметил? — ухмыляюсь я, проводя рукой по его кудрям, наслаждаясь тем, как у него дрогнули веки. – Ну, вообще-то, у меня голова была занята другим. Чёрт, эта его смущённая, но озорная улыбка когда-нибудь меня доконает. – Да ну? И чем же именно? — хриплю я, слегка сжимая его волосы, дёрнув их ровно с той силой, которую он любит. И от того, как он красиво выгибается ко мне, как тихий стон срывается с его губ, у меня перехватывает дыхание. – Всем тем, что ты делал со мной, — сипло шепчет он, зелёные глаза по-прежнему затуманены жаром. Я чувствую, как даже моё уставшее тело реагирует, когда в голове вспыхивают одна за другой картинки: как я усаживал Олли к себе на колени, целовал и гладил каждый сантиметр его кожи, уделяя особое внимание тем местам, от которых он становился слабым и беспомощным; как прижимал его руки, не давая ими пользоваться, сосал его сладкие розовые соски до того момента, пока они не наливались и не краснели, а он превращался в всхлипывающий комочек оголенных нервов; как играл с его мокрым, ноющим членом и развратной дырочкой, доводя до такого изнеможения, что он уже не соображал от желания, извиваясь, напрягаясь, умоляя набить его до краёв и подарить долгожданное облегчение. – Понравилось? — мой голос падает на несколько октав ниже, и я не могу удержаться, чтобы рука не скользнула вниз, пока пальцы не находят его чувствительный сосок, сжимая его едва заметно. Его взгляд следует за движением моей руки, затем он выдыхает, и бёдра сжимаются, трутся друг о друга, когда слабое покалывание пробегает по телу. – Мне очень понравилось, — бормочет он и тут же целует меня в живот, всё ещё прожигая взглядом. Потом его глаза скользят вверх — к омеле над моей головой, и уголки губ чуть поднимаются. — Наверное, именно поэтому я её и не заметил. Когда ты вообще успел это сделать? – Пока ты не смотрел. И это ещё не всё: по всей хижине их полно. Он смотрит на меня так тепло, что у меня сжимается сердце. – Но зачем? – Любой повод, чтобы поцеловать тебя, мой маленький оленёнок. Олли прячет улыбку у меня на коже, но у него выходит это… мягко говоря, неуклюже. – Чтобы целовать меня, тебе не нужны поводы, Итан. Но ты прав, — вдруг говорит он, поднимаясь на колени и пододвигаясь ближе, пока уже нависает надо мной. — Зачем упускать хоть один шанс тебя поцеловать? — выдыхает он мне в губы, прежде чем прижаться к ним, и я снова тону в нём — на несколько драгоценных секунд, которые кажутся целой вечностью. Он отстраняется, но остаётся близко, лениво слизывая наш поцелуй с губ с тем самым беззаботным, довольным выражением, от которого у меня болит сердце. По каждому его маленькому движению видно, как жадно он впитывает каждый поцелуй, каждое проявление нежности, заботы, любви. Будто до конца не верит, что всё это происходит с ним. И именно поэтому это так безжалостно бьёт меня по внутренностям: он заслуживает, блядь, целый мир, и я хочу, чтобы у него всё это было. Но хочу быть тем, кто даст ему этот мир, кто будет ухаживать за ним, боготворить, делать его счастливым, показывать снова и снова, как сильно его хотят и любят. И если это делает меня эгоистичным или собственником — что ж, так тому и быть. Его глаза вдруг расширяются, но прежде чем я успеваю спросить, в чём дело, он вновь целует меня, перелезает через меня и спрыгивает с кровати, исчезая из комнаты с: – Подожди здесь! Он исчезает раньше, чем я успеваю сесть. – Ты в порядке, малыш? — кричу я ему вдогонку. До меня доносится тихий шорох из гостиной. – Да, всё хорошо. Оставайся там! Сейчас вернусь. Что ж. Я откидываюсь спиной на изголовье, закрывая глаза буквально на секунду, наслаждаясь нашим смешавшимся запахом. Звук босых шагов, приближающихся к спальне, заставляет меня тут же открыть глаза — и я вижу, как к моей стороне кровати идёт обворожительно голый и розовый Олли. Его волосы торчат во все стороны, но я почти этого не замечаю, потому что его улыбка просто ослепительна, выжигающая весь воздух в комнате. Я даже не сразу замечаю, что руки у него спрятаны за спиной. – Не верится, что я чуть про это не забыл, – говорит он взволнованным голосом, и я сам не могу не улыбнуться. – Про что? – Про это, – говорит он и протягивает мне завернутый в бумагу пакет. Мои брови взлетают вверх, и до меня доходит: – Это… мне? – с трудом выдавливаю я, чувствуя, как горло резко перехватывает. Подарок. Он сделал мне подарок. Он быстро кивает, от него буквально веет ожиданием, даже несмотря на то, что он нервно перебирает пальцами. Я сглатываю, сердце едва не разрывает грудную клетку, пока смотрю на этого чудесного мужчину, который волнуется из-за того, как я отреагирую на его подарок. Будто я не люблю его уже только за то, что это от него. Он издаёт писк удивления, когда я обхватываю его за талию и подтягиваю на матрас так, что он оказывается верхом у меня на бёдрах, а его свёрток — между нами. Когда наши взгляды встречаются, его щёки пылают. – Так гораздо лучше, – ухмыляюсь я, начиная разрывать бок упаковочной бумаги, и он улыбается в ответ. Я опускаю взгляд на руки и вижу только синий. Мягкая синяя пряжа заполняет ладони, когда из самодельной упаковки Олли выскальзывает большой вязаный шарф из разных оттенков тёмно-синего и подходящая к нему шапка. И я понимаю, что именно этот синий я узнаю. Тот самый, над которым Олли работал несколько недель назад, но не хотел показывать, пока не придёт время. Пока он не будет готов для меня. – Ты сделал это для меня? – спрашиваю, всё ещё проводя пальцами по мягкой идеальной вязке. В тёплом свете лампы у тумбочки его драгоценные зелёные глаза сияют. – Я подумал, что тут, в горах, тебе не помешает лишнее тепло, – тихо говорит он. Я киваю на его слова слишком спокойно, учитывая, как меня разрывает изнутри. – Мне очень нравится, Олли, – наконец выговариваю я, хотя слова будто застревают. – Спасибо тебе, что связал это для меня. Он так открыт, что я ясно вижу, насколько для него важна моя реакция. – Пожалуйста, – шепчет он, стесняясь, но с таким облегчением и радостью на лице, что у меня снова ноет сердце. – Хочешь, я примерю? – спрашиваю игриво, уже наматывая длинный шарф себе на шею. – Голый, только в шарфе и шапке? – он расплывается в улыбке. – Ты тайно позируешь для календаря? – Да, ты меня раскусил. Я буду «парнем декабря» в календаре “Лесные рейнджеры 2025”. Уверен, все сойдут с ума. – шарф на месте, теперь очередь шапки. – Ну как я выгляжу? – спрашиваю, растянувшись на кровати. Его улыбка чуть дрогнула, а глаза наполнились жаром, пока он медленно скользил взглядом по мне — от шапки до тяжёлого члена, спокойно лежащего у меня на животе. – Ты выглядишь… – он замолкает, облизывая губы. – Ты выглядишь очень хорошо, Итан. Только… только, пожалуйста, не снимайся для календаря. Так. Это что, в голосе прозвучала… ревность? Я поднимаюсь, аккуратно снимаю с себя шарф и шапку и кладу их на тумбочку, после чего мои руки сжимают его бёдра. – Почему нет, детка? Его глаза расширяются, взгляд падает туда, где мои пальцы лениво рисуют круги на его бёдрах, а потом снова возвращается ко мне. – Я… я… – Ты не думаешь, что я бы смотрелся в нём неплохо? – поднимаюсь выше, подтягивая Олли так, чтобы его мягкий член лежал вплотную к моему, и склоняюсь к шее, чтобы поцеловать нежную кожу. – Да, – выдыхает он, выгибая шею, уступая мне место. – Тогда почему ты не хочешь, чтобы я там был, малыш? – Я… я не хочу, чтобы другие видели тебя вот так, – хрипло признаётся он, пока мои губы оставляют влажный след на его бледном горле. – И почему же? Скажи, – требую я, подкатывая бёдрами к его, так что наши члены трутся друг о друга. – Потому что ты мой, Итан, – наконец выдыхает он, и по венам разливается чистое, первобытное удовлетворение. – Да, малыш, всё верно. Никто не увидит меня таким, потому что я твой. Только твой. Он глухо всхлипывает, тая под моими руками, и это зрелище просто завораживает, срывает остатки самоконтроля. – Тебе нравится это слышать, да? – бормочу я ему в кожу, чувствуя, как под моими губами дрожит нежная шея. – Нравится. Очень, – его голос к концу фразы ломается, и у меня что-то сжимается внутри, туго и горячо. Я беру его лицо ладонями, осторожно, будто он драгоценность, и он тут же поворачивается ко мне, глядя так, словно внутри него борются любовь, жажда и что‑то ещё, более глубокое, более жгучее. Он вздрагивает, когда я опрокидываю нас, переворачивая его на спину и зависая над ним, закидывая его бедро себе на бок так, чтобы видеть только его. Только Олли. – Тогда я покажу тебе это и сделаю так, чтобы ты никогда не забыл, Оливер, – обещаю я, коротко чмокнув его тёплые губы, и он тает подо мной ещё сильнее. – Даже после того, как ты завтра отвезёшь меня обратно в мою квартиру? – спрашивает он тихо, но губы уже начинают изгибаться в улыбке, предательской, мягкой, такой родной. Я большим пальцем поглаживаю эту намечающуюся улыбку, словно хочу запомнить её кожей, будто запечатать в своей памяти навсегда. – Олли, если бы всё зависело только от меня, я бы вообще никогда не возвращал тебя в твою квартиру, а оставил бы здесь, чтобы каждый день видеть эту улыбку. Но я отвезу тебя, потому что у тебя есть своя жизнь, которую ты сам построил, и она — твоя. И я, чёрт возьми, так горжусь тем, каким мужчиной ты стал, и тем, насколько ты сильный, – он судорожно выдыхает, его прекрасные глаза наполняются влажным блеском, и я наклоняюсь ещё ближе, пока наши груди почти не двигаются в одном ритме. – И если ты захочешь, мы будем жить «на среднем расстоянии» — увидимся, когда только сможем, и я буду водить тебя на столько свиданий, сколько ты захочешь. Но знай: однажды наступит день, когда ты в последний раз переночуешь в той квартире. В тот день я приду за тобой, а у тебя уже будут собраны вещи, и я перевезу тебя сюда. Потому что сама мысль о том, что я сплю в этой постели и живу в этой хижине без тебя, уже сейчас кажется мне просто невыносимой. И этот день станет первым днём всей остальной нашей жизни. Он смотрит так, будто слова застряли у него в горле, глядя на меня широко раскрытыми, жадно-надеющимися глазами, словно я только что пообещал подарить ему целый мир — и он боится, что всё исчезнет, стоит ему только пискнуть. Но каждое сказанное слово — чистая правда. – Договорились? – шепчу я у его дрожащих губ, позволяя собственной надежде пролиться в это единственное слово. Он кивает, не отводя от меня взгляда, и его руки тянутся вверх, обвивая меня за шею и притягивая ещё ближе. – Договорились, – выдыхает он, и я вдыхаю этот довольный, мягкий выдох, впуская его в свои лёгкие, пока целую своего суженого перед сном, зная, что ничего большего мне никогда не понадобится. Ничего, кроме моей пары — счастливого, в безопасности и любимого в моих руках.