WILDER

4 года спустя

Олли

Вода приятно тёплая, пока я перемываю в раковине пару тарелок и стаканов после вчерашнего ужина. Одного взгляда в окно над раковиной достаточно, чтобы я улыбнулся — лес вокруг уже подает признаки поздней весны. Не в силах сопротивляться позднему утреннему ветерку, который вот-вот ворвётся внутрь, я привстаю на носки и приоткрываю окно. Пена стекает с ладони по предплечью и чуть мочит рубашку Итана, рукава которой я закатал почти до локтей. В дом врывается запах сосен, прогретых утренним солнцем, — я вдыхаю его глубоко, жадно. Он так похож на запах Итана. Запах моего суженого, думаю я, и улыбка становится такой широкой, что аж щёки болят. Его уже не было в постели, когда я проснулся, но я готов поклясться, что чувствовал его поцелуй, прежде чем он ушёл. Входная дверь скрипит, и сердце делает лишний удар — ожидание увидеть его до сих пор сильнее, чем когда-либо, даже спустя годы вместе. – Малыш? – его хриплый голос доносится из дверного проёма кухни, и я оборачиваюсь через плечо. Белая футболка, потертые джинсы, взъерошенные и чуть влажные от пота волосы. И глаза, пронзающие меня насквозь. Он оглядывает меня с ног до головы, впитывая каждый штрих: рубашку, в которую я одет, её край где-то на середине бедра, мои голые ноги, и, наверное, сердечки в глазах. Я даже не сразу понимаю, что вода всё ещё течёт, — до тех пор, пока он уже идёт ко мне, с такой хищно-игривой улыбкой, что у меня подкашиваются колени. Я выключаю кран как раз в тот момент, когда он подходит сзади и фактически запирает меня между собой и раковиной. Тепло Итана окружает мою спину буквально через секунду, прежде чем он наклоняется и прижимает губы к моей шее. – С днём рождения, сердце моё, – хрипло шепчет он мне в кожу, и по всему телу пробегает приятная дрожь. Я могу повернуть голову только чуть-чуть, чтобы увидеть его профиль, и улыбаюсь, уткнувшись носом ему в челюсть. – Спасибо, – выдыхаю я. – Я скучал по тебе утром. – М-м… – он глухо урчит у моего горла. – Надо было кое-что уладить. Давно ты встал? Я качаю головой: – Не особо. Успел только тут чуть-чуть помыть посуду и ответить Биллу на сообщение. Пишет, что все мои вязаные сувениры распродались и мне лучше привезти ещё к понедельнику. Очень мной доволен. Итан стонет, и я не могу не хихикнуть на его реакцию. Мы продержались раздельно всего шесть месяцев, прежде чем я попросил его сделать ровно то, что он обещал в то рождественское утро больше четырёх лет назад: приехать за мной и забрать жить к себе. А раз это означало, что мне нужно уволиться со старых работ, он познакомил меня с Биллом — пожилым хозяином лавки со снаряжением, сувенирами и всякой мелочёвкой на одном из привальных пунктов вдоль троп. Билл оказался одним из самых чудесных людей на свете и сразу же взял меня к себе помогать. Билл, который обожает меня примерно так же, как я обожаю его. Именно поэтому Итан сейчас и стонет. – Конечно, он доволен, – ворчит тот, зарываясь носом в мои кудри. – Он же видит тебя каждый день по несколько часов. – Ты ревнуешь к Биллу? – смеюсь я, обожая, насколько он бывает нелепо милым. – Да. – Ему семьдесят! – ошарашенно выдыхаю я, запрокидывая голову, чтобы прямо встретиться с его тёплыми карими глазами. – И что? Боже, этот мужчина. – Ты прав, – совершенно серьёзно отвечаю я, не отрываясь от его взгляда. – В конце концов, у меня, похоже, слабость к мужчинам постарше. Взгляд, которым он меня одаривает, — чистый огонь. – Есть же, да, малыш? – хрипит он, поднимая ладонь к моему горлу и ласково обхватывая его, большим пальцем поглаживая метку пары, которую поставил мне два года назад во время течки. – Такому горячему двадцатишестилетнему мальчику нравятся мужчины постарше, да? – Угу, – промямливаю я, зажмуриваясь от его властного прикосновения и бархатного голоса. – Особенно сорокалетние мужчины с сексуальной сединой у висков. – Правда? – роняет он таким низким голосом, что я буквально чувствую, как он отдаётся вибрацией внутри. Его рот сменяет ладонь, и я ощущаю его губы на своей метке — он целует её, сосёт целенаправленно, жадно. О Боже, как же я люблю, когда он становится таким собственником, когда желание пометить меня своим перебивает всё остальное. Когда он снова и снова напоминает мне, что я — его. Я резко вдыхаю, когда его другая рука скользит по моему бедру, забираясь под край длинной рубашки, пока не сжимает голый бок, сдавливая сильнее, убеждаясь, что под рубашкой на мне ничего нет. – Похоже, мой именинник сегодня проснулся в очень игривом настроении, – хрипло шепчет он, продолжая целовать мою открытую шею. Его рука протягивается вперёд, к моему паху, и обхватывает медленно наливающийся член и яйца. Из меня вырывается сдавленный всхлип, когда он начинает массировать меня всей своей большой ладонью. – Где твои трусы, зайчик? Ты правда подумал, что нормально прийти сюда мыть посуду только в моей рубашке, как ходячая влажная фантазия? – он сжимает мой ноющий член, и дыхание сбивается на короткие, рваные вдохи, ладони судорожно цепляются за край раковины. – Ответь мне, Олли, – жёстко приказывает он. – Да, – как-то выдавливаю я, тело горит под каждым его прикосновением. – Я хотел, чтобы ты нашёл меня вот так. Из глубины его груди срывается низкий рык, и я инстинктивно выгибаю спину, прижимаясь к нему, отчаянно нуждаясь почувствовать его ещё ближе. – Ты невероятен, моя пара, – рычит он, перекатывая бёдра и прижимаясь эрекцией к моей заднице, давая мне почувствовать, насколько он уже твёрдый. – Почему ты перестал мыть? Господи, то, что он делает своими бёдрами, рукой и ртом, – слишком хорошо, у меня в голове полный хаос. – Я не мог… ах… не мог продолжать. У меня руки дрожат. – Бедняжка. Такой нуждающийся, такой отчаявшийся, – его ладонь отпускает меня, и из груди вырывается очень несимпатичный стон, но всего лишь на секунду. Потому что его пальцы скользят ниже, к моей дырочке, которая подтекает смазкой с того самого момента, как он прижал меня к раковине. – Тсс, я держу тебя, сердце моё, – успокаивает он, когда его толстые пальцы находят мой вход, размазывают смазку, медленно растягивают меня — сладкая пытка, от которой у меня подкашиваются ноги. – Я так голоден, малыш. Ты же не хочешь, чтобы я оставался голодным, правда? Я мотаю головой, зажмуриваясь, когда он едва-едва входит в меня. – Тогда вцепись в раковину и не отпускай, пока я не наемся, – горячо шепчет он мне в ухо — и исчезает. Прохладный воздух обдаёт спину, и на секунду мне кажется, что я плыву, голова тяжелеет, сознание затуманено нуждой. Но когда Итан собирает мою футболку на талии и опускается на колени позади, его сильные руки раздвигают меня для своего жадного взгляда, я больше не парю. Мои костяшки белеют от хватки на раковине, ступни твердо опираются, и при первом же касании языком моего отверстия тело само прогибается для него. Он ласкает меня так, будто умирает от жажды, будто я — всё, что он когда-либо хотел чувствовать во рту, хрипя и рыча прямо у моей кожи. Его язык проскальзывает внутрь, в моё податливое отверстие, и я издаю стон, почти первобытный. И именно этот стон заставляет его подняться и обвить меня сзади, а его отсутствие опустошает. – Нет, пожалуйста, Итан, не останавливайся. Пожалуйста, не останавливайся, – бормочу я в беспамятстве, поворачивая голову, чтобы найти его. – Мне так жаль, малыш, – говорит он голосом, таким же разбитым, как и я сам, целуя мою скулу, челюсть, уголок губ, прежде чем снова приникнуть губами к моей метке пары. – Мне нужно быть внутри тебя. Пожалуйста, дай мне почувствовать тебя. Мне нужно чувствовать, как ты поглощаешь меня. – Да, о боже, да, – я выгибаюсь, подставляя себя, и почти рыдаю, услышав, как он расстегивает ширинку. – Возьми меня, Итан. Мне нужна моя пара внутри. – Чёрт, Олли, ты так, блять, хорош для меня. Так, блять, идеален, – хрипит он, влажная головка его члена упирается в моё скользкое отверстие. – Ты такой мокрый, такой промокший для меня. Ты течешь на мой член. – Я так пуст без тебя, – отчаянно толкаюсь назад, и мы оба стонем, когда кончик входит в меня. – Наполни, наполни меня собой, Итан, пожалуйста. Его руки, впившиеся мне в бока, — единственное предупреждение, прежде чем он насаживает меня на свой член одним резким, глубоким толчком, от которого я вскрикиваю. И он делает это снова, и снова, погружаясь с такой яростью, что у меня кружится голова, тело поёт, а сердце взлетает. Потому что он не может не брать меня вот так. Потому что он бессилен перед своей нуждой и любовью ко мне. Потому что он хочет меня так же сильно и так же полностью, как и я его. Упираясь руками, я встречаю его толчок за толчком, насаживаясь на его член, пока мы не превращаемся в сплошные животные звуки и инстинкты. Два партнёра, вбивающих друг в друга свою нужду и любовь. – Я, чёрт возьми, не могу дышать, пока не внутри тебя, ты знаешь? – грубо шепчет он, покусывая мочку моего уха. – Каждую секунду каждого дня я просто делаю вид, что могу функционировать без тебя, когда всё, чего я хочу, — быть внутри тебя, чувствовать тебя так близко, как только возможно, пока я не смогу чувствовать биение твоего сердца изнутри. – О боже, Итан, – я задыхаюсь, его имя — и молитва, и проклятие на моих губах, мои стоны превращаются в рыдания, когда он ударяет в мою железу короткими, быстрыми, безжалостными тычками, рассылая яростное удовольствие в каждый нерв моего тела. – Да, малыш. Кричи моё, чёрт возьми, имя. Кричи имя своей пары. В следующий раз я дам тебе убежать в лес и пойду по твоим следам. И когда я поймаю тебя, я прижму к земле и трахну прямо там, а ты примешь всё, что я дам, и будешь извиваться на моём члене, как хорошенький омега, да, милый? Образы, которые он рисует в моей голове, так грязно-прекрасны, что я чувствую, как наслаждение нарастает и нарастает, поднимаясь так быстро и так сильно, что, наверное, мне остались секунды, чтобы взорваться. Жар растекается по позвоночнику, и я могу только гнаться, гнаться, гнаться за этим удовольствием. – Да, Итан, я бы так хорошо принял тебя. О боже, так хорошо, – бормочу я почти бессвязно, теряя рассудок перед накатывающим оргазмом. – И- Итан, я сейчас кончу. Ты заставишь меня кончить. Его толчки становятся быстрее и хаотичнее, движения теряют всякое подобие контроля, кухня наполняется звуком шлепков кожи о кожу и непристойными звуками его смазанного члена, движущегося во мне. – Да, любимый. Да, чёрт возьми, кончи на мой член, дай мне почувствовать, как ты выжимаешь из меня всё. Высоси из меня всю сперму, малыш. Всё внутри меня сжимается от его слов, и я кончаю так сильно, что Итану почти приходится остановиться. Он стонет, ускоряясь, и ещё один стон вырывается из него, когда оргазм настигает его самого. Я пульсирую и пульсирую вокруг его длины, чувствуя, как его горячая сперма покрывает меня изнутри, и это чувство блаженной принадлежности такое полное, что я знаю — мне этого всегда будет мало. Я обвисаю на раковине, а он обвисает на мне, обвив рукой мою талию и уткнувшись лицом в шею. Я чувствую, как его сперма вытекает из меня, и хмурюсь. – Почему ты не завязал узел? – спрашиваю я, мой голос ещё хриплый от криков. Он тихо смеётся позади, принюхиваясь к моему запаху — нашему запаху — и потираясь щетиной о мою кожу. – У меня есть планы, которые, вероятно, станут бесполезными, если мы будем связаны вместе несколько часов, моя милая маленькая пара, – шепчет он с такой нежностью в голосе, что мне приходится развернуться и посмотреть на него. И перехватывает дыхание от мягкой, умиротворённой улыбки, которой он меня одаривает. – Какие планы? – спрашиваю я, обвивая руками его шею и осыпая поцелуями линию челюсти, пока не достигаю губ, вздрагивая, когда он разжимает их и его язык ленивыми движениями проникает внутрь, позволяя мне ощутить на нём свой собственный вкус. – Планы на день рождения, – бормочет он, немного запыхавшись, его глаза блуждают по моему лицу. – Хочешь пойти, чтобы я мог показать тебе? Улыбка, озаряющая моё лицо, почти причиняет боль. – Хочу.

***

Я чуть ли не вприпрыжку хожу по комнате, пока одеваюсь; единственная подсказка от Итана — одеться полегче и ни о чём больше не переживать. Хотя с тех пор, как я переехал сюда, прошло уже больше трёх лет, мои глаза всё равно часто цепляются за мелочи, которые сделали эту хижину уже нашим домом, а не только его. За маленький уголок в гостиной, который он обустроил для меня всего через несколько дней после моего переезда: удобное кресло, столько мотков цветной пряжи, что глаза разбегаются, и забавные наборы для практики. За нелепое количество фланелевых рубашек, висящих почти в каждой комнате — и его, и моих. Вернее, его, которые он более чем счастлив видеть на мне. За оформленные в рамки вязаные картины, которыми я украсил все стены: мои попытки изобразить лес вокруг дома, сам дом или милых зимних зверюшек. Все мои пробные работы, которые Итан настоял повесить, чтобы всегда видеть их и гордиться мной. И он действительно гордится. Его глаза всегда светятся восхищением, гордостью и такой неприкрытой нежностью, что даже когда в голову пытаются проползти коварные мысли о том, что я недостаточно хорош, не заслуживаю такой любви, он раз за разом их отталкивает, разгоняя любой мрак. С ним не бывает пасмурных дней. Ни холода. Ни одиночества. Только свет и тепло. Всегда. Он уже ждёт меня в пикапе, и его вид — растрёпанные каштановые волосы с сединой, щетина, тёмные солнечные очки и убийственная улыбка, пока он опирается локтем на опущенное окно со стороны водителя, — чуть не заставляет меня споткнуться по пути к пассажирскому сиденью. Пристегнув ремень, я бросаю на Итана взгляд как раз в тот момент, когда он разворачивает машину. – Не стоит даже спрашивать, куда мы едем, да? – Ты меня слишком хорошо знаешь. – Знаю, – говорю я, наклоняясь к нему, чтобы чмокнуть его в угол челюсти. – И именно поэтому знаю, что мне понадобится, чтобы тебя разговорить. Он стонет, а я хихикаю и откидываюсь обратно. – Пожалуйста, не делай так. Я хочу провести с тобой ещё много лет, а это вряд ли случится, если мне придётся вести машину и отвлекаться на тебя. – Ладно, буду паинькой. – Спасибо, малыш. – И в духе «быть паинькой» я не буду говорить тебе, что, раз уж я не успел принять душ, я до сих пор чувствую на себе твой запах и как ты стекаешь у меня по бедру. Глухое рычание поднимается из его груди, пальцы вцепляются в руль так сильно, что костяшки белеют. – Да? – он бросает на меня быстрый взгляд, ноздри дрожат. – Да. – Чёрт, малыш. Ты отвратительно умеешь быть хорошим. Счастливый смешок сам срывается с моих губ, и Итан улыбается в ответ. – Ну, я учился у лучших, – фыркаю я, отворачиваясь к окну, надеясь, что горная дорога подскажет, куда мы держим путь. С тех пор, как мы стали жить вместе, он показал мне столько потайных троп, о существовании которых я и не подозревал. Раньше я ходил только по паре самых простых маршрутов, когда был подростком и нуждался в убежище, в месте, где можно отдохнуть. Но он открыл мне столько потрясающих уголков этой горы, о которых я никогда не думал, что увижу, и, судя по незнакомому маршруту, он собирается показать ещё один. Опустив голову на подголовник, я позволяю себе просто чувствовать тёплый ветер, который льётся из открытого окна на моё лицо, вдыхая насыщенные запахи смолы и цветущих полевых цветов. И Итана, думаю я с улыбкой, вдыхая глубже. Мы добираемся до места быстро: горная дорога вскоре сменяется грунтовкой, утопающей в сочной зелени. Пикап останавливается, и всё, что я вижу перед собой, – стена деревьев. Но я не задаю вопросов. Я уже усвоил урок после первых нескольких раз, когда смотрел на него с крайним недоумением из-за его странных, на первый взгляд, остановок — а потом каждый из этих видов сносил мне крышу. Я вылезаю из машины, он обходит её и достаёт что-то из кузова, появляясь через пару секунд с одной из самых огромных плетёных корзин для пикника, которые я когда-либо видел. Я тупо хлопаю глазами, уставившись на корзину, и лишь потом поднимаю взгляд к нему. Его глаза смеются, а солнце блестит на стёклах очков, закинутых на волосы. – Ты… ведёшь меня на пикник? Моё выражение лица, наверное, и правда стоит увидеть, потому что он смеётся и увлекает меня в быстрый поцелуй. – А что меня выдало? Ненавязчивая корзинка? Я медленно киваю, продолжая таращиться на неё. Его пальцы поднимают мой подбородок, и в этот раз в его взгляде появляется мягкость. – Я тебя, случайно, не сломал, сладкий? – Возможно, – шепчу я, чувствуя, как сердце громко стучит в ушах. Он обнимает меня за плечи, прижимая к своей груди. – Понимаю, идея тебе нравится? – спрашивает он, утыкаясь носом в мои волосы, и, Господи, в его голосе столько надежды, что я просто таю. – Мне очень нравится, Итан. И я люблю тебя. Его лицо преображается от моих слов, и на миг я просто не в состоянии осознать, насколько этот мужчина прекрасен. Изнутри и снаружи. – И я люблю тебя, Олли, – выдыхает он так, будто говорит это только для меня, а потом переплетает наши пальцы. – Пойдём, – улыбается он, ведя меня сквозь заросли. Но ненадолго. Потому что всего через несколько минут лес распахивается, словно занавес, открывая вид из открытки. Это луг. Красивый луг, окружённый деревьями и открытый навстречу широкому, бледно-голубому небу. Куда ни глянь — сплошная зелень, мягкий свет позднего утра пробивается сквозь ветви и ложится на траву. Но именно когда мой взгляд цепляется за сотни крошечных белых цветков, раскиданных по краям поляны, я чувствую, как внутри что-то сдвигается. Одуванчики. Сотни белых, пушистых одуванчиков, покачивающихся на лёгком ветру и движущихся почти синхронно. Только когда Итан сжимает мою руку, я понимаю, что до сих пор стою в тишине. Я сразу поднимаю взгляд к нему, и солнечный свет делает его глаза почти янтарными. – Как ты нашёл это место? – спрашиваю я хрипло, голос тугой от эмоций, застрявших в горле. Итан смотрит на меня с такой внимательностью, что ни одна моя реакция от него не ускользает, а сам он остаётся спокойным, тихим и до боли понимающим. – С небольшой помощью Билла, – признаётся он с лёгкой улыбкой. У меня срывается смешок, полный слёз, и мне кажется, моё сердце уже не выдержит столько счастья. Каждый миг с Итаном — это слишком много и всё равно недостаточно. Никогда не достаточно. Каждый день, проведённый в нашем собственном кусочке рая, кажется подарком, благословением, с которым я наконец перестал спорить и начал принимать как реальность. Как то, чего я достоин. Как что-то, что не исчезнет, как только я закрою глаза ночью. Потому что каждое утро он рядом, любит меня громко и яростно, показывает мне, что я стою того, а я, в ответ, живу так, будто дышу только им. И когда он наклоняется между соснами и дикими цветами, шепчет свою любовь на мою кожу и запечатывает её поцелуем, прожигающим душу, я могу лишь сдаться этому пугающе прекрасному чувству, которое растёт во мне с момента нашей встречи. С того дня, когда он вытащил меня из холода и тьмы. С того дня, когда показал мне, что значит быть в безопасности, нужным, любимым. Счастливым. И даже много часов спустя, когда мы сидим, прислонившись к стволу дерева, не видя ничего, кроме друг друга, и он бережно срывает два одуванчика, растущих из одного корешка, и просит меня загадать желание, у меня в голове пусто. Потому что во мне больше не осталось желаний. Потому что ничего больше не имеет значения. Ничего — думаю я, задувая пушинки и наблюдая, как они улетают в открытое небо, — кроме нас с ним.