WILDER

Олли

– Не думаю, что у меня получается, – бормочу я, сам слыша, как жалобно это звучит. Из кухни доносится смешок Итана, пока я героически проигрываю битву клубку гирлянды, который, по всей видимости, слишком любит быть спутанным. Итан выходит из кухни и, как уже много раз за утро, одаривает меня недовольным взглядом. – Перестанешь уже так смотреть? – шлёпаю его по руке, как только он подходит достаточно близко, и вскакиваю, когда он обнимает меня за талию и притягивает к своей груди. – Извини, но нет, – рычит он, забирая гирлянду из моих рук и бросая её на кофейный столик. – Почему ты так ненавидишь мою одежду? – я-то знаю почему. Мне просто нравится слышать, как он это говорит. – Потому что ты должен носить мою. Чёрт, от того, как он на меня смотрит, у меня подкашиваются ноги. – Я не могу ни на чём сосредоточиться, когда на мне твои вещи, — всё, чего я хочу в них — купаться в его запахе. – И это плохо? – И ты сам не можешь сосредоточиться. – Меня это более чем устраивает, – ухмыляется он, и я не могу не улыбнуться в ответ. – Ты злой, злой человек. – Не притворяйся, что тебе это не нравится, – в его глазах вспыхивает озорной огонёк, от которого у меня в животе порхают бабочки. – Ну что, хочешь, помогу с гирляндой? Конечно, он предлагает помощь именно тогда, когда уже точно убедился, что думать о спутанных лампочках — последнее, на что я сейчас способен. Сказать, что я витал в облаках во время завтрака и распаковки коробок с украшениями, — ничего не сказать. Его слова всё ещё отдаются у меня в голове бешеным эхом, заставляя сердце колотиться как сумасшедшее. Мой омега… Моя любовь. Мой. Он назвал меня своим омегой. Он хочет пометить меня как своего, своего омегу, свою… Любовь. О, Боже. Я буквально чувствую, как вспыхивает лицо, а если я это чувствую, значит, я, скорее всего, красный как рак. А это значит, что Итан… Точно. Он уже заметил — судя по мягкому, пронзительному взгляду, которым меня одаривает. – О чём ты так напропалую думаешь, что у тебя щёки алые, как рождественские игрушки, а, малыш? Я мог бы отшутиться, но не хочу. – О тебе, – просто говорю я, и его глаза впиваются в мои с такой сосредоточенностью, будто он видит только меня одного. Какое же это головокружительное ощущение. – О том, что мы делали и говорили утром. – его рука сильнее сжимает мою талию, и дыхание у меня перехватывает. – О том, что мы будем делать сегодня, – киваю в сторону кучи коробок с украшениями. Его пальцы сжимаются у меня на бедре, а смех у него получается мрачный, многообещающий. – А ещё говоришь, что это я бесёнок. Я смеюсь, хоть и чуть сбивчиво, и он отпускает меня, подхватывая упорно неподдающуюся гирлянду. – Это вот она тебе так жизнь портит? Я киваю. – С тем, насколько мои пальцы привыкли распутывать всякое… сложно поверить, что я так плохо справляюсь с этим, – бурчу. – Всё нормально, малыш. Я отлично знаю, на что способны твои пальцы, – небрежно отзывается он, и мой взгляд тут же впивается в его лицо, только чтобы наткнуться на убийственную ухмылку. – И ты тоже знаешь. Господи, какой же он опасный. Такой мягкий и нежный — и одновременно такой грубый и грязный на язык. И он мой. Не отводя взгляда, я делаю шаг к нему и вижу, как его зрачки расширяются, когда я провожу двумя пальцами по нижней губе. Теми самыми двумя пальцами, в смазке, которую он до этого слизывал с них. – Знаю, – тихо отвечаю я. Его челюсть напрягается, ноздри раздуваются, и он хватает меня за запястье, прижимая поцелуи к моим пальцам снова и снова. – Если бы я не знал, как сильно ты хочешь наряжать эту ёлку, я бы уже закинул тебя на плечо, и мы были бы где-то на полпути к спальне, — его голос такой низкий, что по коже пробегает дрожь. Потому что я знаю: он говорит совершенно серьёзно. – Но ты знаешь, как сильно я хочу наряжать ёлку. – Знаю. И хочу помочь тебе сделать её именно такой, какой ты всегда мечтал её увидеть, — он улыбается, оставляя последний поцелуй в центре моей ладони, и отпускает её. – Так что мы разберёмся с гирляндой, а потом ты выберешь из этих коробок всё, что захочешь. Но сначала… – он замолкает, подходя к открытому на кофейном столике ноутбуку. Пара кликов — и комнату наполняет тихая рождественская музыка. Горло у меня сжимается так сильно, что больно, и я пару раз моргаю, борясь с жгучими слезами, подступающими к глазам. Я никогда не знал, что быть счастливым может быть так больно. Никогда не знал, что это может заставить чувствовать себя таким полным… и одновременно до смерти напуганным тем, что всё это можно потерять в одно мгновение. – Эй, – Итан тут же оказывается рядом, поднимая мой подбородок костяшками пальцев, чтобы я посмотрел на него. – Что случилось, Олли? Но сто́ит только встретиться с этим тёплым, карим взглядом, я понимаю, что раньше не знал и другого: что счастье может дарить столько надежды. – Ничего, – шепчу я. – Я просто… счастлив. Итан всего лишь секунду внимательно смотрит на меня, а потом тянется и целует в щёку. – Хорошо, – хрипло произносит он. И это правда.

***

– Чисто из любопытства: где ты вообще держал все эти коробки? Мы уже пару часов возимся с украшениями, и я в абсолютном восторге от того, какой у нас получилась рождественская ёлка. Она такая красивая — сотни крошечных белых огоньков, похожих на звёзды, ветви, отяжелённые игрушками в виде настоящих шишек, только припорошённых блёстками, и мерцающие снежинки, которые цепляют взгляд, куда ни посмотри. Итан развёл огонь в камине примерно час назад, и пляшущие языки пламени всё это время отражаются в стеклянных снежинках. Так красиво. Моя первая рождественская ёлка. Итан хмыкает на мой вопрос и притягивает меня ближе, аккуратно следя, чтобы не пролить горячий шоколад, который он нам приготовил и который мы сейчас держим в руках. Я чувствую себя таким согретым. – В сарае позади домика, – отвечает он. – Там лежит всё, для чего в самой хижине не нашлось места. Иногда родители приезжают ко мне на Рождество, и мне нравится немного наряжать дом, если получается. Но вообще мне нравится и просто так, даже когда я здесь один, — мягко улыбается он. – Огни составляют мне компанию. Я не могу не впитывать каждую деталь этого человека, который весь соткан из противоречий, но как-то умудряется идеально из них складываться. Он — надёжный, спокойный, мягкий, с ним я чувствую, что о его берег могут разбиваться самые яростные волны, а он останется непоколебимым. Постоянная величина. Но внутри него есть и огонь, и тихая беспощадность, пламя, которое готово вырваться наружу, если кто-то посмеет тронуть тех, кто ему дорог. Как это случилось вчера. Из-за меня. – Можно кое-что спросить? – бормочу я, устраиваясь к нему ещё ближе и впитывая его тепло. – Конечно, малыш. Господи, я никогда не привыкну к тому, как он меня так называет. – Кто такой Девон? Те парни вчера его упоминали. Я чувствую, как Итан чуть напрягается, его кадык дёргается от глотка. – Что не так? – хмурюсь, не понимая. Он глубоко вздыхает и смотрит на меня с виноватым выражением, оставляющим меня в полном недоумении. – В общем, так. Девон — мой бывший начальник со времён, когда я работал в охране, но он ещё и друг. Так что, – он на секунду запинается, словно собираясь с силами, чтобы договорить, – когда твоя течка закончилась и я отвёз тебя домой, я боялся, что кто-то может снова прийти и причинить тебе вред, и я попросил Девона присматривать за тобой, на случай если что-то случится. Его слова застигли меня врасплох, но явно не так, как он ожидает, судя по панике, что мелькает в его взгляде. – Я знаю, что должен был сначала спросить тебя, но не хотел тревожить. Не тогда, когда ты всё ещё отходил от течки. И я клянусь, я ни разу не залез в твою личную жизнь. Я просто… – он замолкает, его тёмные глаза внимательно считывают все эмоции. – Я просто хотел, чтобы ты был в безопасности. Даже если не смогу быть тем, кто напрямую тебя защищает. Кровь шумит в ушах, и на какое-то время я перестаю слышать, как мелкий дождь, переходящий в ледяную крупу, стучит по огромному окну гостиной. Не слышу треска поленьев в камине. Даже мягкая музыка, играющая у нас с утра, словно отступает на задний план. Нет, всё, что я слышу, — это наши сердца, бьющиеся в унисон. Быстро. Так быстро. Он следил за мной, даже когда мы были не вместе, даже когда я не знал, что он рядом. Он сделал так, чтобы меня больше не могли ранить. Я вспоминаю, как боялся первые несколько дней после возвращения домой, постоянно оглядывался по сторонам по дороге на работу. Но постепенно перестал, когда не чувствовал никаких угроз. Теперь я знаю, почему. Я аккуратно беру из его руки кружку, забираю и свою, ставлю обе на журнальный столик. Глаза Итана широко раскрываются, он резко втягивает воздух, когда я, не отводя взгляда, забираюсь к нему на колени, его ладони тут же находят мою талию. Не отрываясь от него глазами, я прижимаюсь к его приоткрытым губам. Это должно было быть коротким касанием, но таким оно не становится. Его язык скользит мне в рот, завоёвывая каждый миллиметр, он рычит, будто не в силах насытиться, и мне этого катастрофически мало. На вкус — шоколад. По ощущениям— он. На чувства — это падение в пустоту с уверенностью, что он поймает меня. – Я люблю тебя, Итан, – выдыхаю я прямо на его губы. Слова, которые я никогда прежде не говорил никому, кроме него. Слова, которые никогда раньше не ощущал. Итан чуть отклоняется, чтобы заглянуть мне в глаза, и в его взгляде столько же эмоций, сколько, я уверен, и в моём. Его руки, мягко обнимающие моё лицо, едва дрожат, касаясь меня так осторожно, словно он держит самую драгоценную вещь на свете. – Я не могу вздохнуть от того, как сильно люблю тебя, Олли, – хрипло говорит он, и у меня в груди ноет, ноет, ноет от чувств к нему. Как же мне хочется зажать этот миг между ладонями и спрятать его, беречь вечно, чтобы никогда не забыть, каково это — быть любимым. – Ты любишь меня? – шепчу я, нуждаясь услышать это снова. В его глазах вспыхивает обожание, и он улыбается моему вопросу. – Как насчёт того, чтобы я показал тебе, насколько? – мурчит он и осторожно укладывается на бок, увлекая меня за собой, пока мы не превращаемся в один переплетённый клубок рук и ног на диване. – Да, пожалуйста, – отвечаю я, прикусывая губу, чтобы не улыбаться как чокнутый. И именно этим он и занимается: целует везде, до чего может дотянуться, смеётся, когда у меня начинается щекотка, и шепчет мне на ухо слова любви снова и снова. Мы даже не замечаем, когда мелкий снег за окном сменяется хлопьями.