WILDER

Олли

Дорога обратно в домик Итана достаточно длинная, чтобы наконец-то замедлить стук моего сердца, пока адреналин испаряется из крови. Но дело не только во времени, которое занимает поездка. Потому что Итан не перестаёт тянуться ко мне с водительского сиденья и сжимать мою руку каждый раз, когда может. Его запах хвои будто стал сильнее, почти дурманящий, словно тревога только усилила его. Или, может быть, всё дело в одной лишь мысли о том, что ближайшие несколько дней я не увижу никого, кроме него. А именно этого я и хочу — только его присутствия вокруг меня. По коже пробегает озноб — отголосок недавнего страха, снова царапающий по этой хрупкой тишине и покое. Я до боли прикусываю нижнюю губу — но мне даже нравится эта слабая пульсирующая боль, потому что она значит, что я выбрался, что со мной всё в порядке, что я в безопасности. Он пришёл за мной. Итан приехал за мной и защитил меня. Я поворачиваю голову и смотрю на его серьёзный профиль, утопающий в тенях позднего вечера, и грудь сжимает от чувства, которому я даже не могу подобрать название. Будто, почувствовав мой взгляд, он снова тянется ко мне — и, не отрывая глаз от дороги, его пальцы проходят по моим волосам, перебирают кудри. Он делает это всего один раз, потом убирает руку, но этого достаточно, чтобы я снова растаял в кресле; от его мягкого прикосновения тепло держится ещё долго. Я чувствую, как усталость тянет вниз, как туман. Голова ужасно тяжёлая, всё тело ноет — от ударов о стену и попыток вырваться. Голова клонится набок, и я смотрю на деревья за окном — теперь это просто тёмно-зелёная масса, изредка выхватываемая светом фар. Я, должно быть, всё-таки закрываю глаза, потому что в следующий момент машина останавливается. И сердце спотыкается, когда я вижу место, которое люблю больше всего на свете. Как вообще может быть, что в месте, где я провёл меньше двух недель, мне кажется, будто я дома? Я уже выбираюсь наружу и шагаю к двери, пока Итан достаёт с заднего сиденья мой рюкзак. Когда наши взгляды встречаются, он улыбается мне самой мягкой улыбкой, которую я когда-либо видел у него, и я ещё никогда в жизни не был так благодарен за то, что, несмотря на всё, что могло у нас отнять тот момент, этого не произошло. Переступив порог, я чувствую, как в груди разливается тяжесть — воспоминание о том дне, когда я отсюда уходил и был уверен, что никогда не вернусь, накатывает на уже и так измотанное сознание. Но под всем этим сердце осторожно, неуверенно, но всё-таки ликует. Потому что всё осталось точно так же, как я помню: вешалка с фланелевыми рубашками Итана всех мыслимых цветов, уютная, тёплая гостиная в природных оттенках с огромным диваном и камином, в котором когда-то ярко горел огонь. И он. Итан. Рядом со мной — сила, доброта и безопасность. Столько безопасности. Я делаю шаг к нему, он отпускает рюкзак и ладонью обнимает сзади за шею, не отводя от меня взгляда. – Спасибо, – говорю я, и на мгновение сам не понимаю, за что именно благодарю. За то, что он пошёл меня искать, когда увидел, что меня нет на месте. За то, что снова уберёг меня. За то, что ему не всё равно, в порядке ли я. За то, что он — единственный человек в моей жизни, с кем я наконец-то осмелился надеяться на что-то хорошее. – Сладкий, – хрипло шепчет он, большим пальцем проводя по моей щеке. – Разве я не говорил тебе в прошлый раз, когда мы были здесь, что тебе никогда не нужно благодарить меня за такое? Я чувствую, как уголки губ поднимаются в слабой улыбке; кожа тянет там, где высохли слёзы и ноют ссадины, но мне всё равно. – Ты прав. Но всё равно позволь мне, – бормочу я, опуская лоб в изгиб его шеи. – Как скажешь, Олли, – глухо отзывается он и почти невесомо целует макушку. – Как насчёт того, чтобы я обработал твои царапины, а потом ты отдохнёшь, ладно? – Ну ты и набрал себе хлопот со мной… – говорю я, пряча взгляд, потому что боюсь: вдруг он увидит, как сильно мне ненавистно то, что я всё время приношу ему одни сложности. Вдруг он поймёт, что со мной слишком трудно, что я слишком сломан, чтобы на меня тратить своё время. Дыхание перехватывает, когда он наклоняется и утыкается носом за моим ухом, и от одного этого все мрачные мысли тут же испаряются. – Тогда позволь мне набрать ещё, – шепчет он, подхватывая меня под бёдра, и я взвизгиваю, судорожно цепляясь за него руками и обвивая ногами. Сквозь мрак тревоги, застилавший его лицо всю дорогу, пробивается оттенок озорства. – Я хочу, чтобы мои руки, моя голова и моё сердце были заняты тобой каждую минуту каждого дня. Ты понимаешь это, Олли? Воздух вырывается из меня неровно, рывками, от силы его взгляда и слов; глаза у него буквально горят, заставляя меня верить ему. Я могу только кивнуть, крепче сжавшись вокруг него, будто действительно пытаясь залезть под кожу. Улыбка, которой он отвечает, полна облегчения и тепла. – Вот и хорошо. А теперь давай займёмся тобой, малыш. Он относит меня в ванную, и я вцепляюсь в него, жадно впитывая исходящее от него тепло. Его рубашка такая тёплая на ощупь, что это единственная причина, по которой меня до сих пор не знобит, несмотря на то, что я так и не успел надеть куртку с тех пор, как он унёс меня из той подворотни. Ванная погружена во тьму, когда мы в неё заходим, но Итан щёлкает выключателем, как только усаживает меня на столешницу у раковины, – и для комнаты, которая точно не маленькая, она вдруг кажется крошечной, будто он выкачал из неё весь воздух. Или это просто тот эффект, который он всегда на меня производит, пока я слежу за каждым его движением — точно так же, как и все те недели назад. – У меня дежавю, – говорю я, когда он тянется за аптечкой на верхней полке. Уголок его губ дёргается. – Может, когда-нибудь настанет день, когда ты войдёшь в мой домик вообще без травм. – Да, было бы неплохо. – свет падает на его руку, и я втягиваю воздух. – Подожди, Итан. Ты же тоже ранен. Дай посмотреть на твою ладонь. – Ничего страшного, Олли. Не переживай, – отзывается он и продолжает рыться в шкафчике. Я хватаю его за рубашку, тяну на себя до тех пор, пока он не встречается со мной взглядом. – Покажи, Итан. Он протягивает мне правую руку, и грудь сдавливает так сильно, что больно дышать, когда я беру её обеими руками. Костяшки разбиты в кровь, рана воспаленная, кожа покрасневшая. Выглядит болезненно, а он уже дважды поднимал меня на руки после того, как содрал себе кожу, и ни разу об этом не упомянул. – Почему ты не сказал, что тебе больно? – шепчу я в тишине ванной. – Потому что мне не больно, малыш, – мягко отвечает он, так что невозможно не поднять на него глаза. – Я бы с удовольствием ободрал себе руки до костей, если бы это спасло тебя от того, через что ты сегодня прошёл. Ком подступает к горлу от искренности в его голосе. – Ты причинил ему боль из-за меня. – Я бы убил его ради тебя. Он произносит это спокойно. Ровно. Будто просто констатирует факт, и по его пристальному взгляду я вижу, насколько он серьезен. Он действительно убил бы его ради меня, за ту боль, что мне причинили, за тот ужас, что во мне поселился. Итан бы сделал это. Ради меня. Я медленно киваю, давая этой мысли осесть внутри и расползтись по всему телу, и чувствую то, чего никогда не ожидал от слов о такой жестокой вещи. Удовлетворение. Осторожно отпустив его руку, но не разрывая зрительного контакта, я подаюсь вперёд, пока не оказываюсь на ногах, и мы практически соприкасаемся. – Включи душ, Итан. – его взгляд снова скользит к ссадинам на моём лице, и даже эта короткая заминка, в которой видно, как он всё ещё переживает за меня, будит во мне что-то тяжёлое и глубокое. – Потом, – шепчу я, возвращая его глаза к своим. – Мы займёмся ими потом. Мне нужно другое. И нужно прямо сейчас. Итан сглатывает и одной рукой тянется к крану, даже не глядя. Звук воды, с грохотом бьющей по плитке, наполняет ванную. – Я не хочу больше чувствовать этот день на себе, – говорю я, хватаясь за край футболки, и Итан глазами провожает каждое движение, пока я не стягиваю с себя всё до нитки. – Помоги мне его смыть. Он чуть отходит в сторону, освобождая мне проход, но даже когда я шагаю под душ, и горячая вода начинает стекать по каждому сантиметру моего тела, я замечаю, как его грудь тяжело вздымается и опадает, и он смотрит на меня так, будто я слишком хорош, чтобы быть настоящим. – Ты идёшь? – спрашиваю я, и улыбаюсь, когда он срывает с себя рубашку одним резким движением. Я запрокидываю голову под тёплые струи, закрывая глаза от блаженства. Я чувствую его сразу, в тот момент, когда он входит в душ вслед за мной и закрывает стеклянную дверцу, запирая нас внутри тёплого пара. Я открываю глаза — и вот он, весь, большой, сильный, обнажённый. Пар и горячая вода уже настолько расслабили меня, что, когда он поднимает мою голову, чтобы струи намочили кудри, и начинает мягко массировать кожу у корней, я понимаю, что окончательно поплыл. – Так хорошо, Итан, – бормочу я, слова у меня во рту почти расплываются. Он поворачивает моё лицо, чтобы тёплые ручейки стекали по царапинам на виске и щеке, и улыбается, когда я выдыхаю с явным облегчением. – Давай я сделаю ещё чуть-чуть лучше, сладкий, – рычит он, проводя меня на пару шагов назад, чтобы я мог опереться спиной о плитку. А потом берёт гель для душа и принимается намыливать, растирать и смывать каждую часть тела. Его руки повсюду: где-то лёгкие, как перышко — в волосах, на чувствительной шее, где-то тяжёлые, уверенные, присваивающие — на талии, бёдрах, ягодицах. Это не прикосновения, призванные возбудить. Это прикосновения, которые возвращают на землю — будто он напоминает и себе, и мне, что мы здесь, что я здесь с ним, что со мной всё в порядке и я в безопасности. Такими я всегда представлял себе прикосновения, которыми бережно укрывают того, кто тебе дорог. Конечно, это не отменяет того факта, что он трогает меня везде, и когда он опускается на колени, чтобы намылить мои ноги, невозможно не отреагировать на это зрелище: широкие плечи, мощные руки, грубые ладони, тёмные глаза, изучающие каждый сантиметр кожи, на которой он ставит свои метки. Это захватывает дух. Его взгляд лукаво вспыхивает, когда он замечает, как моё тело отвечает на него, но прикосновения остаются мягкими и интимными. Вместо того, чтобы надавить сильнее, он наклоняется вперёд и целует меня в живот — от этого пальцы на ногах сводит. Лишь потом поднимается. Обхватив меня за талию, он притягивает нас обоих прямо под струи душа, чтобы смыть пену, сердце колотится как сумасшедшее — так сильно, что, кажется, звук отскакивает от плитки, — потому что он не убирает руку с моей талии, даже когда протягивает мне бутылку. Его взгляд обжигает, пока мои дрожащие пальцы ложатся ему на плечи, распределяя мыло по коже, пока я оглаживаю ладонями его грудь, следуя по влажным волоскам, к той тонкой дорожке, что тянется к низу живота, и чувствую, как под пальцами играют мышцы, когда я не оказываюсь слишком близко к его члену. Лицо у меня, должно быть, пылает, когда он сильнее сжимает мою талию, и я поднимаю глаза, встречаясь с его тёмным взглядом. – Вот он, – глухо произносит он, и от низких нот в его голосе у меня по спине пробегает дрожь. Свободной ладонью он касается моего лица. – Этот румянец, на который я не могу наглядеться. Волосы у него стали почти чёрными, приглаженные водой, щетина потемнела, губы блестят. И мне ещё никогда в жизни так сильно не хотелось кого-то поцеловать. Я инстинктивно облизываю губы, и он напрягается под моими ладонями, пока те скользят всё выше и выше, пока не запутываются в его волосах, а я не привстаю на носки, тянусь к нему ближе. – Мне нужно чувствовать тебя, Итан, – хрипло шепчу я, задевая его губы своими. – Я хочу чувствовать только тебя. Из его груди вырывается звук, полный боли и жажды, и он сам преодолевает последний клочок расстояния между нами, прижимаясь ртом к моему. Поцелуй получается мягким, и жёстким, и бесконечным. Это и нежные потягивающие касания, от которых я становлюсь ватным, и требовательные, присваивающие, отчаянные толчки языка и губ. Но больше всего в нём — бескрайняя, бездонная нужда. Глубокая и до красивого болезненная, потому что это та боль, без которой кажется невозможным жить. Боль, которая крадёт у меня дыхание. Которая разбирает меня на части и собирает заново. Боль, похожая на ломкую, звенящую надежду и счастье. Боль, похожая на любовь. Осознание просачивается медленно, лениво, пока Итан снова и снова целует меня под включенным душем. Не вспышкой, не ударом молнии — просто чем-то, что всё это время тихо и терпеливо сидело во мне с того самого момента, как я его встретил, дожидаясь, когда его, наконец, заметят и отпустят на волю. Тем, чего я никогда прежде не знал. До него. Я люблю его. И, кажется… кажется, он тоже может любить меня. Глаза жжёт за закрытыми веками, но слёзы просто смешиваются с водой, льющейся на нас сверху. Пальцы крепче сжимают его, я прижимаюсь к нему всем телом, как никогда раньше нуждаясь в том, чтобы быть как можно ближе. Мы отрываемся друг от друга только ради воздуха, который мне не нужен. Я нуждаюсь только в нем. – Вот это я и хотел сделать, – сиплю я ему в губы, чуть откидывая голову, чтобы видеть его глаза. Эти тёплые, добрые глаза, которые всегда меня видели. – Что, малыш? – спрашивает он, откидывая мне со лба волосы, ведя ладонью по спине, делая всё, что угодно, только бы не прекращать меня трогать. – До всего, что произошло сегодня, я думал о том, чего хочу, когда тебя увижу, и… вот этого хотел. Я представлял, как ты придёшь за мной, а я выбегу тебе навстречу и буду целовать тебя, пока мы не забудем, что стоим на людях, а не одни. – я с трудом сглатываю, потому что, несмотря на всё, что действительно случилось, я всё равно могу это сделать. Всё равно могу его целовать и чувствовать. Я всё ещё жив, цел и в безопасности в его руках. – Я хотел поцеловать тебя и сказать, как сильно скучал. Я даже не успел сказать тебе, что скучал. Мне ненавистен дрожащий оттенок в собственном голосе, но в этот раз в этой дрожи есть ещё и злость. Злость на тот страх, который мне навязали, на то, что он чуть не отнял у меня просто потому, что считал, будто имеет право. Итан, кажется, чувствует, как меня накрывает, и его ладонь ложится мне на шею, мягко разминая, успокаивая, убаюкивая. – Тогда именно так всё и было, мой сладкий Олли, – говорит он с таким открытым обожанием на лице, что я не могу отвести взгляд. – Я пришёл за тобой, и твоё лицо засветилось, когда эти раздвижные двери открылись и ты меня увидел. Сердце у меня словно спотыкается, а в животе всё порхает. – Правда? – шепчу я. – Правда, – кивает он. – Ты увидел меня и побежал ко мне, а я поймал тебя, поднял на руки и целовал, пока вокруг не исчезли все остальные. Его губы мягко касаются моих, рот двигается неторопливо, и у меня подкашиваются колени. – А потом что было? Он улыбается мне, и этого почти достаточно, чтобы я поверил, что всё это — реально. – Потом ты сказал, как сильно скучал по мне, а я сказал, что тоже скучал по тебе и что не мог дождаться, когда смогу приехать за тобой. – Да… – выдыхаю я, цепляясь за каждое его слово, позволяя ему перенести меня в картинку, которую он рисует. В картинку, по которой я отчаянно тоскую. – А потом мы приехали сюда. Ты устал после работы, и мы решили вместе принять душ и хорошенько отдохнуть. — он опускает лоб к моему, так, как делает это всегда, и от чего я таю, а глаза сами собой закрываются. – Сейчас я выключу воду, пока она не остыла, вытру тебя полотенцем, чтобы ты не замёрз, – ворчит он, и из меня вырывается тихий смешок, потому что в груди вдруг так легко, так легко. – А потом мы обработаем наши раны, и я отведу тебя в свою постель, где смогу держать в объятиях всю ночь и слушать, как ты дышишь рядом, и, может быть, хоть немного поверю, что ты цел и невредим в моих руках. – он берёт меня за подбородок, приподнимает голову, и я снова открываю глаза, встречаясь с его взглядом. – Как тебе такой план? Мои пальцы выскальзывают из его волос и опускаются к груди, где под влажными ладонями бешено стучит его сердце, и моя улыбка отражает его. – Звучит идеально.