WILDER

Итан

Каковы шансы, что я смогу подхватить Олли на руки вместе с одеялом, унести его в свою хижину, держать рядом всегда и никогда больше не выпускать его из поля зрения — и при этом он не проснётся? Он шевелится на подушке рядом со мной, морщит нос, а потом подползает всё ближе и ближе, пока его лицо буквально не утыкается мне в плечо. Чёрт, он такой милый. И, блять, совершенно точно не помогает мне отказаться от идеи просто взять и похитить его. Нет. Плохой Итан. Я обнимаю его за плечи, притягиваю к себе, пока он почти полностью не распластывается на моей груди. И он даже не шелохнётся — просто ровно дышит, уткнувшись в меня так, будто это его самое естественное место. Я даю ему поспать, смотрю на его мягкие черты снова и снова, пока любопытство не берёт верх. Тогда поднимаю взгляд и впитываю каждый штрих его маленькой студии — места, где он жил все эти годы. С кровати я едва вижу крошечную кухоньку, наполовину закрытую стеной-перегородкой. Утренний свет ложится на двухместный диван перед узким телевизором; на диване раскинуто разноцветное лоскутное одеяло. Синие и зелёные подушки разбросаны как попало, у ножки дивана стоит плетёная корзина. На журнальном столике — стакан с водой и в нём один-единственный фиолетовый цветок, такой же красивый в своём одиночестве, как и всё остальное здесь. Точно как он, думаю я, и взгляд сам по себе снова возвращается к Олли. Я говорил серьёзно вчера. Он был моим ещё до того, как я сам это осознал. Это красивое солнышко в облике мальчика, которого слишком долго швыряло по штормам. След от его зубов пульсирует у меня на шее, и что-то внутри довольно урчит, зная, что у него на шее — почти такой же. И пусть это не настоящие брачные метки и через несколько дней они сойдут, потому что мы поставили их не во время течки, — неважно. Потому что одного только представления о том, как однажды я оставлю на нём метку, которая уже никогда не исчезнет, достаточно, чтобы меня разрывало от невыразимой жажды — быть тем, кто о нём будет заботиться, кто сделает его счастливым, кто будет смотреть, как он краснеет, улыбается и смеётся. Отлично. Рад, что я совсем не бегу впереди паровоза. Вот немного сдержанности сейчас точно не помешало бы — чтобы не спугнуть его к чёрту. Олли как раз в этот момент вздыхает у меня на груди, и все мысли о сдержанности вылетают к чёрту. Ну да. Долго же я продержался. Он довольно глухо мычит, когда я провожу пальцами вверх-вниз по его спине под одеялом. – Не хочу просыпаться, – бормочет он в меня, но выгибается дугой, следуя за моей рукой, и мне приходится прикусить уголок губ, чтобы не улыбнуться. – Уверен? – Моя ладонь опускается чуть ниже, дразня изгиб его ягодицы. – Потому что, как я вижу, просыпаться тебе нравится. Он ворчит, как сердитый котёнок, и утыкается лицом в меня ещё сильнее. – Не хочу открыть глаза и понять, что тебя тут на самом деле нет и всё это просто сон. Моя рука замирает, грудь вдруг сжимает до боли, — потому что я знаю, что он говорит серьёзно. И от этого только хуже. Я поднимаю другую руку и костяшками пальцев легонько поглаживаю его тёплую щёку, наслаждаясь тем, как он тянется к этому прикосновению. – По ощущению это похоже на сон? Глаза у него всё ещё закрыты, и я чувствую, как он сглатывает. – Слишком хорошо, чтобы не быть сном. Медленно закипает глухая злость на всё, что с ним случилось, на всё, что привело его к вере, будто счастье — это что-то, что доступно ему только во сне. К чёрту всё, что когда-либо заставляло его так чувствовать. – Открой глаза, дорогой, – шепчу я. Зелёные глаза приоткрываются и встречаются с моими — сонные, прекрасные, чуть округлившиеся, когда я наклоняю его подбородок к себе и подаюсь вперёд. – А так? Дыхание Олли спотыкается, когда я прикасаюсь губами к его приоткрытым губам. Я собирался сделать поцелуй лёгким и осторожным, но стоило его довольным вздохам превратиться в тихие стоны, как я уже прикусываю и посасываю его губы чуть сильнее, вгрызаюсь глубже, целуя его так, будто остановиться — немыслимо. Когда его взгляд снова сосредотачивается на мне, глаза блестят, щёки чудесно румяные, губы припухшие и покусанные. Ослепительно красивый. – Ладно, ты меня убедил, – он улыбается той самой улыбкой, одновременно застенчивой и дерзкой, от которой я, чёрт возьми, схожу с ума. – С радостью буду убеждать тебя сколько угодно раз, – отвечаю я хриплым голосом. Выражение лица у него едва меняется, и в этих трещинках проскальзывает грусть. Я бы, наверное, и не заметил, если бы не отслеживал каждую его реакцию, как свою любимую привычку. – Что такое? Его взгляд мгновенно возвращается ко мне — открытый, уязвимый, будто он совсем не ожидал, что я увижу эту перемену. И это только подливает масла в огонь той злости, что кипела во мне минуту назад. – Ты ведь это серьёзно? Чёрт, эта неуверенность когда-нибудь меня прикончит. Моя ладонь ложится ему на шею сзади, фиксируя его взгляд, не давая спрятаться, пока я говорю: – Я серьёзен во всём, что хоть раз тебе сказал. Он смотрит так внимательно, так нежно, что когда глаза у него на секунду закрываются — будто от облегчения — и он снова тает в моих руках, укладывая голову мне на грудь, я чувствую себя так, словно получил лучшую награду в своей грёбаной жизни. – Просыпаться рядом с тобой — это другое, знаешь? – бормочет он, а я не удерживаюсь и перебираю пальцами его растрёпанные, ещё тёплые от подушки кудри. – Да? Он кивает. – Да. Ты заставляешь меня хотеть просыпаться с уверенностью, что ты будешь здесь. Что я не открою глаза в мире, где меня не хотят и где от меня отказались. Что я увижу тебя, поговорю с тобой. Ты делаешь так, что мне тепло, Итан. И не только физически. Хотя и это тоже, – он смущённо смеётся и обвивается вокруг меня крепче. – Иногда мне кажется, что весь холод, который я чувствовал в детстве, как-то исказил меня, выжёг всё тепло, которое я мог бы ощущать, когда вырос. – он ненадолго замолкает, и сейчас нет силы на свете, которая могла бы отвлечь меня от его голоса, от признаний, которые он шепчет прямо на мою кожу. – Это как с теми блинами, помнишь? Я сначала даже не пробовал их, потому что не мог позволить себе тратить деньги на такое. А потом, когда уже мог, просто не стал. Может, я просто хотел съесть их с кем-то… вместе. В комнате будто внезапно не остаётся воздуха; я судорожно вдыхаю — и всё потому, что честность Олли обнажена до самого живого. Я никогда в жизни так не хотел защитить кого-то: накрыть собой, накормить, дать выспаться и… И полюбить. Слово поднимается внутри, как огромная волна. Господи, так вот оно что, да? Я смотрю на него таким, какой он сейчас есть: растрёпанный, только что проснувшийся, вытянувшийся на мне всем телом, открывающий мне самые сокровенные свои страхи в тишине этих четырёх стен — и у меня реально болит грудь от того, что я к нему чувствую. Любовь. Я люблю его. Этого мягкого, храброго мальчишку, которого так сильно ранили, но который всё равно оказался сильнее, чем думает. Который стесняется, но при этом умеет смело просить то, чего хочет. Который мягкий и твёрдый одновременно. Прекрасный. Мои пальцы чуть сильнее сжимают его волосы, и он срывается на тихий всхлип-стон; взгляд тут же поднимается ко мне. – Тебе больше никогда не придётся чувствовать себя ненужным, маленький оленёнок. Я покажу тебе, что значит быть по‑настоящему любимым и нужным. Если позволишь. Он молчит пару секунд, а потом кивает — и улыбка, которой он меня одаривает, наконец даёт мне понять, что он имел в виду, когда говорил о чувстве тепла. – Ладно. Теперь скажи, тебе сегодня нужно на работу? – шепчу я ему в висок, зарываясь носом в его знакомый запах, а ладонь медленно скользит ниже по его телу и обхватывает ягодицу. – Или я могу оставить тебя сегодня целиком себе? Он выдыхает смешок — лёгкий, прерывистый, прекрасный — и для меня это лучшая музыка. – У меня смена позже, днём, а больше сегодня ничего, всё-таки воскресенье. Так что, – он нарочно двигается, прижимаясь ко мне сильнее, позволяя почувствовать, какой он твёрдый, напряжённый и как сильно хочет именно меня, – почти весь день ты полностью мой. Я срываю с него одеяло, ухмыляюсь так широко, что у него перехватывает дыхание от внезапности, а потом его глаза тут же затуманиваются томным жаром, когда он откидывается на спину и раздвигает ноги, оставляя ровно столько места, чтобы я устроился между ними. – Что ж, для начала мне и этого более чем достаточно, – хриплю я, прежде чем мы на остаток утра снова тонем друг в друге.

***

Бум. Я врезаюсь головой в низкий кухонный шкаф уже третий раз меньше чем за полчаса, и это снова привлекает внимание Олли. Он хмурится, внимательно оглядывая мой лоб сбоку. Его ладонь тут же тянется погладить это место, которое очень скоро, наверное, станет походить на блеклые синяки, что остались после недавней аварии. – Чёрт, Итан, ты тут еле помещаешься. – Главное, что я отлично помещаюсь там, где по-настоящему важно. Олли шлёпает меня по руке, а я смеюсь. – Ты неисправим, ты в курсе? Люди подумают, что на тебя кто-то напал, когда ты уйдёшь, – бормочет он, и взгляд невольно соскальзывает на пару новых отметин, которые он оставил на мне за последние несколько часов. Я тянусь и сжимаю его бедро — ровно настолько сильно, чтобы выбить из него сдавленный звук, — и только потом заканчиваю с нашим чертовски запоздалым завтраком. – И меня это более чем устраивает, малыш. Это значит, что ты будешь со мной, куда бы я ни отправился. – Боже, ну и что ты только говоришь, – недовольно бурчит он, до невозможности мило, но когда я оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, он едва сдерживает улыбку. Ухмыляясь, я беру тарелку с сэндвичами, пока Олли подхватывает наши кружки с кофе, и мы перебираемся на диван. Мы уже сделали по нескольку укусов и глотков, когда мой взгляд снова падает на одинокий цветок — и от внимания Олли это, конечно, не ускользает. – Я нашёл его пару дней назад, валялся на улице, когда я уходил с работы из круглосуточного, – объясняет он. – Наверное, отвалился от какого-то большого букета, и никто даже не заметил. – он пожимает плечами. – Было жалко бросать, завял бы, даже не успев никого порадовать. В голосе у него почти нежность, и я не могу не посмотреть на него — сидит рядом со мной, скрестив ноги, кончики волос ещё влажные после душа, дома, который он сам себе создал. – По-моему, он тут очень к месту, – говорю я. Мягкой улыбки вполне достаточно за ответ. – Тебе понравилось вчера, Олли? – я выпаливаю, внезапно нуждаясь узнать. Он смотрит на меня поверх кружки, только что отпив, и когда опускает её, в выражении лица появляется игривая нотка. – Ты про наше свидание? Или про то, что было после? – И про то, и про другое. – прекрасно. Это прозвучало почти как рык. Глаза у него озорно блестят. – Мне очень понравилось наше свидание, Итан, и… – он запинается, прикусывая нижнюю губу. – И то, что было потом, тоже понравилось. – Это… эм… – я прочищаю вдруг пересохшее горло, – очень приятно слышать. – Да уж. Особенно момент, когда ты примерил тот свитер с оленём. Тебе он шёл. – Прости, это, значит, был главный момент нашего свидания? – Один из, – отвечает он с наигранной невинностью. – Да ну? – чувствую, как кровь начинает закипать. – И какие ещё «из»? – Если я тебе расскажу, боюсь, мы сегодня так и не выйдем из квартиры. – Можешь быть уверен, – отзываюсь я, и он хихикает, потому что прекрасно знает: я не шучу. – Но ты прав. Лучше я реализую одно обещание, которое ты мне дал. Между его бровей появляется маленькая складка. – Какое обещание? – Ну, если я всё правильно помню, ты говорил, что когда-нибудь покажешь мне, что у тебя получается вязать крючком. Его глаза моментально округляются, щёки заливает лёгкий румянец, и он начинает нервно теребить край свитера. – Ты правда хочешь посмотреть? Чёрт, да с чего бы мне не хотеть? Я бы с удовольствием посмотрел на всё, что он создал своими руками. Я накрываю его руку своей, останавливая нервные движения. – Я очень хочу посмотреть, Олли. Он улыбается и, отставив кружку, тянется к корзине, которую я уже раньше заметил. – Пара вещей ещё лежит в шкафу, но и этого хватит, чтобы составить впечатление, – говорит он и достаёт шарф и подходящую к нему шапку оттенков коричневого — оба элемента почти готовы. Там же лежит ещё несколько маленьких мотивов: сердечки, жёлтые цветы. Я в этом не спец, но и без всякого опыта видно, что ему вообще не о чем переживать. – Они очень красивые, Олли. Ты правда всё это с нуля связал? – спрашиваю я, даже не пытаясь скрыть ни восхищения, ни откровенного восторга. Ему нужно знать, какой он талантливый. – Пустяки, Итан. Любой может такое сделать, – бормочет он смущённо, и у меня в груди всё сжимается. Его взгляд опускается на колени и на синий клубок пряжи в руках, и я просто не могу удержаться. Подхватываю его за подбородок, заставляя поднять глаза, и наши взгляды встречаются в тишине студии — среди горячего кофе и мягкой, разноцветной пряжи. – Не любой. Но ты можешь, – твёрдо говорю я, не отводя глаз. – Ты потрясающий, ты ведь знаешь? И, чёрт, от того, как он смотрит на меня своими большими зелёными глазами, полными доверия, мне хочется взять его на руки и шептать это ему до конца жизни. – Спасибо, – тихо говорит он, и я улыбаюсь, прежде чем замечаю что-то ещё на дне корзины. – А это что? Олли издаёт звук, больше похожий на визг, и молниеносно вырывает корзину у меня из-под носа, швыряя её куда-то за спину. А потом смотрит на меня так, будто ничего подозрительного вообще не произошло. – Олли? – Ага? – Ты собираешься рассказать, что это сейчас было? Он весь заливается краской, снова грызёт губу, и у меня руки буквально чешутся дотронуться до него. – Ты же понимаешь, что я всё равно из тебя это вытрясу? – говорю я, и он только успевает ахнуть, как я перетаскиваю его к себе на колени, аккуратно перешагнув через клубки, шарфы и всё остальное, что валяется между нами. Стоит ему устроиться у меня на бёдрах как надо, мои ладони обхватывают его талию, и внутри меня будто что‑то встаёт на своё место. – Так что, ты что-то от меня прячешь, малыш? – я наклоняюсь и прячу лицо в его шее, с удовольствием чувствуя, что, хоть он и принял душ, на коже всё ещё держатся следы моего запаха. Наш запах. – Я не могу… ах… – выдыхает он, когда я втягиваю кожу за его ухом в рот. – Не могу сказать. Это сюрприз. Мои брови взлетают так высоко, что, кажется, я могу ими коснуться потолка. Я моргаю несколько раз, пытаясь осознать. – То есть… для меня? Он кивает, и сердце тут же срывается в бешеный галоп. Он что-то делает для меня? Господи. Почему мне кажется, что грудь сейчас просто разорвется от того, насколько она переполнена? Одна ладонь сама поднимается к его тёплой, румяной щеке. – Олли… – Так что даже не смей дальше вытягивать из меня информацию, – заявляет он строго, хотя глаза у него смеются. – Если ты будешь продолжать меня трогать, я всё выложу, а я этого не хочу. Последнее, чего мне хочется, — испортить то, что он для меня готовит. – Ладно. Он улыбается, взглядом обводя мои черты, задерживается на губах. И мне реально кажется, что я перестаю дышать, когда он наклоняется ближе — совсем чуть-чуть — и касается моих губ мягким поцелуем. – Я не хочу, чтобы этот день заканчивался, – хрипло признаётся он мне прямо в губы. Чёрт, он звучит так расстроенно, что я автоматически притягиваю его ближе и обнимаю крепче. – Проведи Рождество со мной, – выдыхаю я, украдкой крадя ещё один лёгкий поцелуй. Он перехватывает воздух, голова дёргается назад от удивления, его драгоценные зелёные глаза буквально впиваются в меня. – Что? – Соберёшь пару вещей, и я заеду за тобой за несколько дней до Рождества. Поедем в домик. Ты поможешь мне с украшениями, потому что я в этом ни черта не понимаю, и мы будем готовить, смотреть фильмы и делать всё то, что обычно делают на праздники. Как тебе идея? – господи, у меня грудь поднимается и опускается так, будто я пробежал несколько километров, и всё, чего я хочу — услышать его ответ. На секунду в его глазах мелькает предательский блеск, и я уже готов выругаться на себя за то, что мог его расстроить. Но потом его лицо расплывается в самой прекрасной улыбке, которую я вообще когда-либо видел. – Мне очень нравится, Итан, – шепчет он. Я люблю тебя, Олли — единственная мысль, которая остаётся в голове, пока я ловлю на губах его счастливую улыбку и позволяю этому прекрасному, пугающему до дрожи чувству накрыть меня полностью.