WILDER

Итан

Я почти уверен, что эта затея с рождественской ярмаркой сведёт меня в могилу. Нет, меня доканает не сама ярмарка, а чертовски милый парень, идущий рядом и держащий меня за руку, закутанный по самые глаза и не перестающий сиять с той секунды, как мы сюда попали. Когда он открыл дверь, а я увидел его мягкого, румяного, в этом толстом свитере и джинсах, — мне всерьёз показалось, что я рухну перед ним на колени от той волны облегчения и правильности, которая накрыла меня целиком. Потребность трогать его, всегда касаться — хоть как-то, хоть чем-то, – не отпускает ни на миг. Переплести пальцы с его пальцами, провести костяшками по щеке, обнять за талию, прижимая к себе, — это единственное, что по-настоящему убеждает меня: он здесь, рядом, не исчезнет, как только я осмелюсь отпустить. А то, как он выглядел таким беззащитным, прежде чем так красиво улыбнуться, пока мы сидели на лавке… Моя рука сама по себе крепче сжимает его ладонь, и он тут же поднимает на меня взгляд. – Нашёл что-нибудь, что тебе нравится? Мы как раз стоим перед прилавком с ручными рождественскими игрушками — именно их я и должен был рассматривать, а не пялиться на него. Он это понимает мгновенно, стоит только увидеть, как я хлопаю ресницами, даже не притрагиваясь к товарам. Он прячет улыбку в шарф, и мне ещё никогда в жизни так не хотелось кого-то поцеловать. – Рад, что моя напрочь убитая концентрация тебя забавляет, Олли. – Тогда тебе лучше вообще ничего здесь не трогать, – легко отвечает он. – Представь, какой будет бардак, если ты возьмёшь одну из этих игрушек, она выскользнет у тебя из рук и упадёт. Хорошо хоть это не яйца. Я прищуриваюсь. – Это было всего один раз. – Но ведь было. – Потому что ты ходил по дому только в моей рубашке. Как, по-твоему, я должен был одновременно смотреть и за тобой, и за тем, чтобы яйца попадали в сковороду, а не мимо? Его губы подрагивают, он едва сдерживает смех. – Ладно, это было тогда. А сейчас у тебя какое оправдание? Зелёные глаза лукаво поблёскивают, и я не выдерживаю — тянусь ближе, настолько, что говорю почти прямо ему в губы, чтобы только он слышал: – Олли, мне не нужно, чтобы ты ходил полуголый, чтобы отвлечься. Достаточно того, что ты просто дышишь рядом. Его губы приоткрываются от удивления, и мне приходится сдерживать стон. Боже, да я его целиком проглотил бы. – А теперь давай ты расскажешь, нашёл ли ты что-нибудь, что тебе нравится? – усмехаюсь я, легонько стукнув его по подбородку, чтобы тот закрыл рот. Он кивает и прочищает горло. – Если честно, здесь всё чудесное. Просто не уверен, что мне это хоть как-то пригодится. Я никогда не украшал квартиру к Рождеству, да и всё равно я постоянно на работе. Сказано это так буднично, что до меня не сразу доходит смысл слов. Но это логично. Он говорил, что всегда был один, без семьи, всегда крутился, чтобы свести концы с концами. Ну да, вполне естественно, что ему никогда не доводилось наряжать дом к праздникам. Может, он к этому и не тянется уже. – А ты хочешь? – тихо спрашиваю я. – Украшать, в смысле. Он смотрит на меня, и короткая вспышка тоски в его глазах сжимает мне грудь. – Я думал об этом, пару раз, – признаётся он. – Но между деньгами, которые пришлось бы на это потратить, и тем фактом, что у меня почти нет свободного пространста… как-то не сложилось. Да всё нормально, – мягко улыбается он. – Я и так пересматриваю достаточно рождественских фильмов за всех. Я бы поверил ему с полуслова, когда он говорит «нормально», но лёгкий надрыв в голосе и тень сожаления на лице рассказывают совсем другую историю. Я хочу знать о нём всё — до последней маленькой подробности. Всё, через что он прошёл, всё, что чувствовал. Я хочу знать, чтобы выжечь из его памяти все то одиночество, что застилает ему глаза, всю печаль, которая годами точила его мысли и сны, пока от них не останется ничего, кроме безграничной радости, тепла и надежды. Чтобы он ни секунды не сомневался: ему больше никогда не придётся быть одному, потому что я за этим прослежу. Если он позволит. Ничего из этого я вслух, конечно, не говорю. Я просто улыбаюсь, обнимаю его за талию и притягиваю к себе, чтобы поцеловать в висок. – Понимаю, – бормочу в его кожу. – Хочешь дальше прогуляться? Он быстро кивает, и прежняя радостная взволнованность снова вспыхивает у него в глазах. И мы идём. Проходим мимо палаток с расписными кружками и яркими безделушками. Останавливаемся у прилавка с рождественскими свитерами — Олли смеётся, когда я натягиваю на себя один с оленем. Под тихое пение маленького оркестрика, играющего колядки, мы покачиваемся в такт музыке, вокруг стоит запах сахара, и я мечтаю, чтобы этот день никогда не кончался. И только когда у меня покалывает в затылке, я каменею. Это ощущение я знаю слишком хорошо: его невозможно забыть, если годами следишь за чужими спинами, обеспечивая им безопасность. Мне стоит нечеловеческих усилий не развернуться на месте и не начать выискивать глазами того, кто смотрит на меня. Или на нас. Чтобы не тревожить Олли, я просто прижимаю его ближе, заслоняя собой насколько возможно, и бросаю поверх его головы непринуждённый взгляд назад, выискивая любую зацепку. Разумеется, сделать это почти нереально, когда вокруг столько народу, и вскоре чувство чужого взгляда исчезает, хотя напряжение никуда не девается. Кто, чёрт возьми, это был? Я знаю, что это не один из людей Девона — я предупредил его, что буду сегодня с Олли, и с его стороны проблем быть не могло. Мог ли это быть тот ублюдок, который когда-то его преследовал? Вполне. Залечь на дно, дать Олли выдохнуть, притупить бдительность, а потом ударить в тот момент, когда тот решит, что опасность позади. Ничего с ним не случится, клянусь и чувствую, как под кожей пробегает ток этого обещания. Никто больше не причинит ему боль. – Всё в порядке, Итан? – его мягкий голос прорезает красную пелену в голове, и я опускаю взгляд на него — он смотрит снизу вверх, широко раскрытыми ясными глазами. И я тут же таю. – Да, дорогой. Всё в порядке. – Я об этом позабочусь.

***

Дорога обратно оказывается слишком короткой. Слишком скорой. Пока я его не видел, во мне ещё теплилась глупая вера, что смогу так жить — держаться подальше. Что это чувство дыры в груди, появившееся в тот момент, когда я позволил ему уйти, со временем притупится. Но стоило увидеть его снова, вспомнить, каково это — смотреть в эти ярко-зелёные глаза и ловить его улыбку, чувствовать на своей коже его дурманящий, пахнущий ночным цветком аромат, наблюдать, как он дразнит меня и раскрывается, даже если в следующую секунду сам же смущается, — и всё, что я пытался похоронить после тех дней в хижине, вырвалось наружу с оглушающим рёвом. Мне нужны не часы и не дни с ним. Я хочу оставить его себе. Хочу, чтобы он знал: ему больше не нужно справляться со всем одному. Что он может быть любым — скованным и застенчивым или дерзким и игривым — и я буду хотеть этого всего. Буду хотеть его, ровно таким, какой он есть. Он уже минут пять напевает рождественскую мелодию, с улыбкой на губах. Не уверен, что он вообще замечает, что делает это вслух, и я просто счастлив слушать его. Он обрывает напев лишь тогда, когда мы подъезжаем к его дому и нам приходится выходить из пикапа. Я мог бы сказать, что провожаю его к двери исключительно затем, чтобы убедиться, что он благополучно добрался, но это была бы не вся правда. Мне просто нужно ещё несколько драгоценных минут с ним. Олли подходит к своей двери и, пока я жду в паре шагов, отмыкает замок. – Эй, Итан? – мягко зовёт он, оборачиваясь. – Да? Его взгляд твёрдый. Уверенный. – Это было свидание? Его вопрос разливает по венам расплавленный металл. – Может быть. Он медленно кивает и, чёрт меня подери, смачивает нижнюю губу, делая шаг ко мне. Потом ещё один — и каждый новый шаг заставляет меня напрягать мышцы, чтобы не рвануться к нему сам. – А как должно заканчиваться свидание? Он так близко, что его слова уже не больше, чем хриплый шёпот. Я наклоняюсь, останавливаясь в каком-то миллиметре от его губ. – Так, как ты пожелаешь. И хотя я отчётливо вижу жар, колышущийся в его зелёных глазах, дыхание всё равно застревает у меня в лёгких, когда он сам преодолевает последнюю грань и прижимается ко мне губами. Осторожное прикосновение за прикосновением выбивает из меня остатки самообладания, и когда он вздыхает мне в рот, будто плотина рушится. Я размыкаю его губы и вжимаюсь глубже, забирая его жадно и размеренно, пока он не начинает вливать в меня все свои стоны, пока его пальцы не впиваются в волосы, пока он не выгибается навстречу, пытаясь притереться ближе, несмотря на все слои одежды между нами. Боже, боже, боже, это сладкое создание… Он живёт у меня под кожей. Я бессилен не ухватить его под бёдра и не поднять, пока его ноги обвивают меня, а из его груди не вырывается сдавленный вдох. Не успеваю опомниться, как уже несу нас внутрь квартиры, дверь захлопывается позади, а спина Олли глухо стукается о твёрдую поверхность. Голова гудит, пока я прижимаю его к себе бёдрами, все мысли испаряются, остаётся только ощущение его тела в моих руках. – Я так скучал по тебе, Итан, – шепчет он в узкое пространство между нами, всё ещё дёргая меня за волосы, не позволяя отойти ни на сантиметр. Держит именно там, где мне и место. – Чёрт, я тоже безумно скучал по тебе, малыш. Ты понятия не имеешь, насколько, – хриплю я у его кожи, склоняясь, чтобы покрыть поцелуями шею под шарфом, прикусить торопливо бьющееся под губами горло. – Скажи, чего ты хочешь, Олли. Он сглатывает, и я не могу удержаться — впиваюсь губами в подрагивающий кадык, наслаждаясь придушенным стоном, что вырывается у него. – Я хочу, чтобы ты остался. Останься со мной, Итан, – его пальцы сильнее сжимают мои волосы, отдёргивая мою голову назад, и наши взгляды сталкиваются, цепляются друг за друга. – Напомни мне, каково это — когда ты меня хочешь. Звук, который вырывается из меня, едва ли можно назвать человеческим: бёдра двигаются вперёд, и я трусь пахом о него. Глаза Олли затуманиваются, дыхание сбивается на частые выдохи, щёки заливает безумно притягательная краснота. – Мне нужен ты голый, сладкий, – сипло бормочу я, вдыхая его запах. – Мне нужно видеть тебя, чувствовать тебя. – Поставь меня, – выдыхают его губы, хотя тело при этом выгибается и трётся об меня, как будто вопя о противоположном. – О боже, как же это… хорошо. Его голова запрокидывается, затылок глухо ударяется о дверь, и я пользуюсь этим, чтобы лизнуть, пососать открывшуюся шею. Инстинкт метить, оставить на нём следы, взвинчивает меня до безумия. – Чёрт, я не могу отпустить тебя даже на пару секунд, чтобы нормально тебя раздеть, – рычу я, приглушая звук его кожей, и мой прекрасный мальчик всхлипывает. – Тебе это нравится, да? Что я схожу по тебе с ума, что не могу перестать тебя трогать, даже если это мешает стянуть с тебя все эти вещи? Он смотрит на меня из-под тяжёлых ресниц, взгляд полон расплавленного желания и тоски по большему, и кивает — медленно, нарочито, так, что у меня член начинает болеть от того, как сильно он упирается в молнию. Я тяжело сглатываю, когда он упирается ладонями мне в плечи и подаётся вперёд, толчком бёдер прося меня отпустить. И когда я поддаюсь, он плавно сползает по мне вниз, наша одежда тихо шуршит друг о друга, а его взгляд ни на миг не отрывается от моего. Он делает несколько шагов назад, и я всем телом ощущаю острую потерю в тот момент, когда не могу больше до него дотянуться. Но когда его руки тянутся к куртке, я резко вдыхаю. Потому что он, блять, раздевается для меня, движения неторопливые, словно я не готов взорваться от желания сорвать с него всё это. Выражение его лица останавливает меня, говорит мне, что он знает, что я чувствую, потому что чувствует то же самое, но что нам не нужно торопиться. Не в этот раз. Я жадно поглощаю это шоу, что он дарит мне, скидывая каждый предмет одежды, пока он не остаётся обнажённым, весь розовый и гладкий в тёплом освещении маленькой лампы, заливающим комнату. Дух захватывает. Хотел бы я сказать, что мои движения так же спокойны, как его, но это не так. Увидев, как его дыхание учащается и становится поверхностным, когда мои пальцы находят ремень, я быстро расправляюсь с остатками своей одежды. Его запах заставляет меня стонать, когда я снова приближаюсь —сладкий, дурманящий и предназначенный только для меня. Его руки обвивают мою шею, и я снова поднимаю его, взяв за бёдра, только на этот раз мне приходится закрыть глаза от ощущения его тела, прижатого к моему. Его мягкие губы находят мою шею, оставляют влажные поцелуи на коже, пока он не выдыхает своё требование прямо в душу: – Отнеси меня на кровать, Итан. Меня, блять, пронзает дрожь, ноги сами несут нас к кровати, и я замечаю её позади него. Я сажусь на край, а он устраивается верхом у меня на коленях, и то, как он стонет, когда наши члены скользят друг о друга, сводит меня с ума. Мой рот накрывает его, язык проникает внутрь пьянящими движениями, вытягивая из него самые восхитительные, полные нужды звуки. Я позволяю ему питать меня ими, словно я вечно был голоден. Мои руки странствуют по нему, охватывают талию, ласкают кожу, чувствуя, как она покрывается мурашками, прежде чем вновь соскользнуть по бёдрам к его заднице. Когда мои пальцы впиваются в плоть, Олли начинает прерывисто дышать, касаясь губами моих. – Боже, детка. Не могу поверить, что снова касаюсь тебя, – хрипло шепчу я, пока его глаза с трудом приоткрываются, сияя драгоценно-зелёным, затуманенным вожделением взглядом. – Не могу поверить, что ты снова в моих руках. Его лицо тает, становится таким мягким, что у меня сжимается горло. Он глубоко вздыхает, его пальцы начинают собственное исследование, и это самая изощрённая пытка. – Ты заставляешь меня гореть, Итан. Твои прикосновения, твои слова, всё в тебе заставляет меня гореть, – тихо, но с твёрдостью, которая поражает меня, признаётся он. Словно он хочет, чтобы я воспринял это всерьёз, чтобы услышал каждое слово. Его пальцы поднимаются всё выше, пока не касаются моей щёки, грубой от щетины. – И я никогда не захочу, чтобы это прекращалось, – заканчивает он с пылающим взглядом. – Милый, – вырывается у меня, но все остальные слова теряются, когда он двигает бёдрами, трётся своим идеальным, сочащимся членом о мой. Вид непристойный, вызывающий зависимость. Но от ощущения смазки, капающей на меня, я едва не теряю последние крохи рассудка. – Ты течешь на меня, детка? – мои пальцы собирают влагу, размазывают её по колечку мышц, пачкают его, прежде чем погрузить внутрь два. Я вижу, как его губы раздвигаются в беззвучном вздохе. – Да, именно так. Ты не можешь с этим ничего поделать. Твоя похотливая дырочка не может сдержаться, даже если течка закончилась. – Слишком… слишком сильно хочу тебя. – Олли издаёт отчаянный стон у меня на коленях, бёдрами насаживаясь на мои пальцы. Но я хочу большего. – Приподнимись на коленях, – приказываю я, сжимая его бедро в поощрение. – Доверься мне. Его взгляд тяжело лежит на мне, пока он выполняет мою просьбу, а мой взгляд падает на твёрдый член, покачивающийся передо мной. – А теперь скорми его мне, детка. Я хочу ощутить твой вкус на своём языке. На его лице мелькает удивление, но затем он одаривает меня дьявольской, инкубовой улыбкой. Именно этот соблазнительный вид в сочетании с его врождённой невинностью заставляет меня погрузить пальцы в него ещё глубже, одновременно наклоняясь и засасывая влажную головку. Олли восхитительно вскрикивает, его руки впиваются в мои волосы, голова запрокидывается, пока я принимаю в себя всё больше и больше, пока не заглатываю полностью и не начинаю ощущать каждое движение, каждую дрожь его тела. Боже, его запах — цветы, мёд и секс — смешивается, возбуждая меня до предела, заставляя слюну течь и облегчая мои движения вверх и вниз по его идеальному члену. – Ах… Итан, это о-очень хорошо. – он на грани, судя по тому, как дрожит и насаживается на мои пальцы. Но когда кажется, что он вот-вот кончит, он мягко отстраняет меня. Я сижу, смотря на него — над собой, тяжело дышащего, с румянцем, заливающим шею и грудь, с глазами, пляшущими от огня и возбуждения. Он наклоняет голову, дыхание обжигает мою кожу, и когда розовый язык скользит по моим губам, я ощущаю, как вся кровь устремляется вниз, в член. – Я не хочу кончить вот так, – шепчет он, покусывая мои губы и оставляя на них собственный вкус. Зрачки расширены, зелень радужки почти затмевается, когда он смотрит на меня. – Я хочу кончить только с тобой внутри меня. С превеликим, блять, удовольствием.