WILDER

Олли

В сотый раз придирчиво осматриваю себя в зеркале, одёргиваю серый свитер, провожу ладонями по тёмным джинсам. И качаю головой над собственной нелепостью. С чего я вообще так себя веду? Только потому, что Итан — самый добрый и невероятно красивый мужчина, которого я когда-либо видел, альфа, который заботился обо мне и трахал меня всеми мыслимыми способами, — вот-вот появится у моей двери во всей своей нежной, головокружительной красе? Ага. Абсолютное преувеличение. Я тапаю по экрану телефона, чтобы проверить время, и в который уже раз таю, увидев фотографию милого оленёнка, которую он мне прислал. Которую я совершенно точно не поставил на экран блокировки только потому, что она напоминает мне, как часто он называл меня «маленьким оленёнком», и чтобы каждый раз, когда я смотрю на время, заодно видел наши переписки. Боже, я безнадёжен. Я знаю, что так и есть, но разве так уж плохо — пожелать сохранить то единственное, что в последние дни заставляло меня хотеть просыпаться? То, что даёт надежду на то, что за пределами простого выживания может быть что-то ещё? Мои зубы впиваются в нижнюю губу, чтобы расплыться в идиотской, влюблённой улыбке. Как я делаю каждый день с тех пор, как мы снова начали общаться после его несчастного случая, — и останавливаться мне совсем не хочется. Я не хочу переставать чувствовать, будто сердце накачали гелием, и оно поднимает меня всё выше и выше, делая лёгким и счастливым. Разве я не могу хоть раз в жизни побыть эгоистом и оставить себе единственное, что заставляет меня верить, что впереди может быть что-то большее, чем просто «держаться»? Звонок в дверь звучит негромко, вырывая меня из мыслей, и сердце тут же начинает колотиться так сильно, что я всерьёз переживаю, что до двери я вообще не дойду. Я на секунду замираю, пытаясь хоть чуть-чуть выровнять дыхание, — безуспешно, — и как только распахиваю дверь… Снег. Хвоя. Тепло. Итан. Сначала взгляд падает ему на ключицу — я на секунду забываю, какой он высокий, — а потом поднимается выше, к его глазам. И это всё равно что снова оказаться в его хижине, утонуть в мягких карих глазах, по собственной воле попасть в плен той нежности и жара, которые всегда горели в их глубине. Точно так же он смотрит на меня и сейчас, взгляд скользит по моему лицу, жадно впитывая каждую деталь, выжигая из легких остатки воздуха. – Привет, – шепчу я, не в силах сдержать улыбку, расползающуюся по губам. – Привет, – отвечает он своим низким голосом, от которого меня пробирает дрожь, и уголки его глаз чуть морщатся. Проходит всего несколько секунд — несколько чудесных, бесконечных секунд, — как мы оба хихикаем над собственной неловкостью. – Скажи, пожалуйста, что у меня сейчас не пылает всё лицо, – говорю я и прикладываю тыльную сторону ладони к щекам, которые, конечно же, горячее солнца. – Могу и сказать, – ухмыляется он, – но это будет ложью. Из меня вырывается стон. – Ненавижу, когда так происходит. Его глаза впиваются в мои, он делает шаг ближе, сокращая и без того крошечную дистанцию, и всё, что я могу — это опустить руки, пока его свежий, хвойный запах накрывает меня. Он не отводит взгляда, поднимает руку и кончиками пальцев касается моей горячей кожи, так мягко и осторожно, что я тянусь к этому прикосновению, даже не осознавая, что делаю. – А я — нет, – хрипло произносит он. – Я люблю, когда ты краснеешь. Помнишь? И как же мне не помнить. Я судорожно сглатываю, теряясь в воспоминании, и тут меня накрывает следующая волна смущения, когда я понимаю, где мы стоим. – Господи, мы всё ещё в коридоре? Прости, Итан, я ужасный хозяин. Хочешь зайти? Он смеётся, убирая руку, и мне почти физически больно от внезапной пустоты на коже. – На самом деле, я хотел спросить, не могу ли я сначала отвезти тебя кое-куда. В его взгляде столько ожидания, с лёгкой примесью нервозности, что я не могу не кивнуть слишком быстро, чувствуя лёгкую дрожь в животе. – Хорошо. Улыбка Итана заставляет его буквально светиться. – Отлично. Возьми всё, что нужно, чтобы не замёрзнуть, и поехали.

***

Минут через десять мы уже сидим в пикапе Итана и выезжаем из моего района. Я не могу не вспоминать, как в последний раз тут была совсем другая ситуация — Итан высаживал меня у дома, а я пытался смириться с тем, что всё кончено и что больше его не увижу. А теперь я снова здесь, тону в запахе хвои, украдкой смотрю на него за рулём, а по венам разливается такое возбуждение, какого я ещё никогда не испытывал. – Ты пялишься на меня? – хрипло спрашивает он, не отрывая взгляда от дороги. – Возможно. – И почему? – Мне нравится на тебя смотреть, – отвечаю я с неожиданной для себя лёгкостью. Судя по беглому взгляду, который он бросает на меня, его это удивляет не меньше. – Мне стоит перестать? – Нет, Олли, – с хрипотцой отвечает он, и, хотя за окном уже начинает темнеть, я готов поклясться, что вижу, как сильнее сжимаются его руки на руле. – Не переставай. Я прячу половину лица в шарф, потому что понятия не имею, что сейчас можно на нем прочитать. – Так куда ты меня везёшь? – Хочешь, скажу? Или пусть будет сюрприз? – Ох, вот это дилемма, – бормочу я, и он усмехается. – И в чём же эта дилемма? – Ну, я очень хочу, чтобы ты сказал, и одновременно очень хочу, чтобы это был сюрприз. – Ладно, давай дам тебе маленькую подсказку. Нам осталось минут двадцать. – Это помогает примерно так же, как если бы ты вообще ничего не сказал, так что пусть будет сюрприз. Он смеётся, и мне так нравится этот звук, что я мечтаю слышать его всё время. – Эй, Итан? – А? – Я рад, что с тобой всё в порядке и ничего не случилось, – произношу я таким тихим голосом, что его едва слышно поверх шума двигателя. Но он всё равно слышит. И сердце подпрыгивает к горлу, когда его рука тянется ко мне, переплетает наши пальцы и мягко сжимает их — так, что я ощущаю это всем телом. – Я тоже, Олли, – тихо говорит он, мельком глянув на меня, но этого краткого взгляда хватает надолго. – Ты даже не представляешь, насколько. Он отпускает мою руку, напоследок чуть крепче её сжав, а я разворачиваюсь к окну, наблюдая, как за стеклом всё меньше видно домов и всё больше — деревьев. – Мы… выезжаем из города? – Не совсем, – загадочно отвечает он, и я начинаю жалеть, что попросил не говорить. – Но тогда зачем… – начинаю я, но фраза обрывается, потому что пикап поворачивает на боковую дорогу, всю в указателях. И на каждом — гирлянды. Я заворожённо смотрю, как дорога выводит нас на широкую площадку, и не уверен, моргаю ли вообще, пока Итан сбрасывает скорость, а перед глазами мелькают десятки картинок: временные домики-лавки с яркими вещами, которых отсюда не разглядеть; огоньки в фонарях, освещающие ряды палаток с едой и напитками; люди, которые гуляют, что-то выбирают, едят, смеются. И рождественские огни, охватывающие всю округу. Машина останавливается рядом с несколькими другими, и в полумраке наши взгляды встречаются. – Ты привёз меня на рождественскую ярмарку? Он кивает, и от комка в горле становится трудно сглатывать. – Это была хорошая идея? Он всё ещё нервничает, и именно эта неуверенность толкает меня вперёд, к нему, через весь салон. Его глаза расширяются и вспыхивают, но он не двигается. Просто позволяет мне наклониться, позволяет коснуться губами того самого места на его небритой щеке, куда я поцеловал его в последний раз, когда думал, что больше никогда снова не увижу. Только в этот раз всё по-другому, потому что сердце у меня не разрывается от того, что я его покидаю, — наоборот, лопается от радости, такой яркой, что страшно. Он резко втягивает воздух, когда я прикасаюсь к нему, и его глаза вспыхивают ещё ярче, когда я отстраняюсь настолько, чтобы увидеть его лицо. – Да, Итан, – выдыхаю я, одаривая его той игривой улыбкой, которая ему так нравится. – Это была очень хорошая идея. Хриплый смешок срывается с его губ, он прижимает лоб к моему, и от этого жеста меня ломит изнутри. – Отлично. Надеюсь, оно стоит того сердечного приступа, который у меня точно случится, ещё до того как я выйду из машины. – Не-а, сердечный приступ тебе запрещён. Ну что, снова покажешь мне всё вокруг, мистер Лесной Рейнджер? – улыбаюсь я, отстраняясь. – С удовольствием.

***

Ярмарка потрясающая, лучше, чем всё, что я мог себе представить. Трудно остановиться хотя бы на чём-то одном, потому что хочется смотреть буквально на всё. Итан сначала ведёт нас к палатке, где наливают самый густой горячий шоколад, который я когда-либо видел, и пока он ждёт, когда нам отдадут стаканы, у меня полно времени, чтобы беззастенчиво на него пялиться: тёмно-синие джинсы обтягивают мощные бёдра, поверх фланелевой рубашки — тяжёлая коричневая куртка, лохматые каштановые волосы, жёсткая щетина … И пронзительные тёмные глаза, полные весёлой насмешки. – Это уже второй раз, когда я ловлю тебя на том, что ты на меня смотришь, сладкий, – хрипло шепчет он, оказавшись достаточно близко, чтобы передать мне стакан. – Прости, – невинно бормочу я. – Нет, не прощу. – Ты прав. Не прощай, – ухмыляюсь я поверх края стакана и делаю первый глоток. Звук, который вырывается из меня при этом, явно не предназначен для людных мест: шоколад божественный, глаза сами собой закрываются. Резкое, крепкое давление на затылке возвращает меня к реальности — и к напряжённому лицу Итана. – Не издавай этот звук, Олли, – его глаза потемнели, голос почти отчаянный. Я облизываю губы, вдруг ставшие суше пустыни. – Почему? – Потому что я думаю только о том, как ты стонал в последний раз, когда я был внутри тебя, – выдавливает он. От его слов по телу обжигающей волной проходит жар, щёки вспыхивают. – Я буду паинькой, – шепчу я с маленькой улыбкой. – Обещаю. Итан стонет, опуская руку с моего затылка и кладя её мне на поясницу, направляя к следующему прилавку. – Что-то мне с трудом в это верится. Он не убирает ладонь с моей поясницы, и я придвигаюсь ещё ближе, пока почти не чувствую кожей исходящее от него тепло. Мы подходим к палатке чуть дальше по ряду — там продают самые разные традиционные рождественские печенья с цветной глазурью, и, выбрав имбирные пряники и шоколадно-мятное печенье, мы садимся на длинную деревянную скамью, такую узкую, что я по всей длине прижимаюсь к нему боком. Итан макает своё печенье в горячий шоколад, но не подносит к своему рту — вместо этого протягивает его мне. Я наклоняюсь и откусываю, едва касаясь губами его пальцев. Лицо у него озаряется чистейшим удовлетворением — точно таким же, как тогда, когда он кормил меня едой, которую готовил в хижине. – Я всё помню, знаешь? – говорю я, потому что потребность сказать это пересиливает всё остальное. – Те дни в домике. Я слышал, что во время течки можно не осознавать, что делаешь и говоришь, можно даже совсем себя потерять, и я страшно боялся, что со мной будет так же. Что я не смогу вообще ничем управлять. Но я помню всё, Итан, – поднимаю глаза и ловлю его пристальный, ни на секунду не дрогнувший взгляд. – Я помню каждый момент, когда ты обо мне заботился, каждый раз, когда ты меня мыл, потому что я слишком устал, каждый раз, когда ты убаюкивал меня, потому что я был слишком взвинчен, чтобы заснуть. Ты не дал мне сойти с ума. Его лицо сейчас такое открытое и ранимое, что только это и даёт мне смелость задать вопрос, который давно не дает мне покоя. – Это ведь было не только из-за течки, правда? – шепчу я, и слова едва успевают сорваться с губ, как его тёплые ладони уже обхватывают моё лицо с такой лаской, что сердце начинает бешено колотиться. – Нет, Олли. Дело было не только в течке, – в золотом свете фонарей его карие глаза искрятся. – И я знаю это, потому что не переставал о тебе думать с того самого момента, как ты захлопнул дверь моего пикапа и исчез из виду. Хрупкая надежда, взрывающаяся в груди от этого признания, кружит голову. Наверное, именно так и должно ощущаться счастье. – Правда? – улыбаюсь я, и его большие пальцы описывают круги в уголках моей улыбки. – Да, сладкий. Правда, – его улыбка отражает мою. – Ладно. Тогда, – я расплываюсь в ухмылке, – куда ты повезёшь меня дальше?