WILDER

Итан

Ключи звякают, когда я отпираю дверь и перешагиваю порог. Я люблю это место. С первого дня, как ступил сюда, оно стало домом — тем самым, куда возвращаются после смены, где лес шепчет для тебя одного, а гора просто есть, успокаивает самим фактом своего существования. Здесь можно дышать. Просто быть. Но уже почти две недели каждый раз, когда ключ проворачивается в замке, мне приходится буквально вдавливать ступни в пол, чтобы не развернуться и не сбежать к чёрту. Приходится удерживать себя на месте, сжимая зубы, чтобы не сорваться обратно в пикап и не ехать — куда угодно. Пока дорога не проглотит меня. Пока я не заблужусь. Или, может, не найду себя. Потому что мои фланелевые рубашки аккуратно висят на крючках — ни одна не сползает с плеч белой, гладкой кожи. Потому что в доме нет больше застенчивых взглядов и румянца, подсвеченного огнём. Потому что сладкий запах, пропитавший каждый угол, исчез, как будто его никогда и не было. И каждый день — одно и то же. Желание бежать, искать, выслеживать, забрать себе — не отпускает. Ни секунды. Оно жжёт меня изнутри так сильно, что я уверен: скоро сгорю до чёртового пепла. Хочется выть на луну, как раненому зверю. Рвать мир зубами, как обезумевший хищник. Никакой середины. Никакого проблеска. Никакой надежды. Сняв ботинки и бросив куртку на стул, я шагаю в гостиную, даже не удосуживаясь включить свет. Всё равно тут нет нихрена, на что смотреть. Я наливаю себе выпить, опрокидываю янтарную жидкость так быстро, что она едва успевает коснуться стенок стакана, и валюсь на диван, запрокидывая голову на спинку. Провожу ладонями по лицу снизу вверх — будто так получится стереть усталость, выжечь пустоту, которая разъедает изнутри. Загоняю себя работой до изнеможения, по-идиотски веря, что это отвлечёт от него. Что чем больше часов проведу вдали от этого дома, тем легче станет привыкнуть к его отсутствию. Горький смех сам вырывается из груди — наверняка выгляжу, как конченый псих, который хохочет один в тёмной хижине в лесу. Но хотя бы здесь, в темноте, можно притвориться, что он где-то рядом, просто я его не вижу. Можно тонуть в своей тревоге о том, как он там, в безопасности ли, и позволять этим мыслям рвать меня на части. Телефон вибрирует в кармане — и хорошо, что никто не видит, каким жалким я становлюсь, когда судорожно пытаюсь вытащить его как можно быстрее, надеясь, что это он. Что именно сегодня я снова услышу его голос. Это не он. – Да. – Вау, да не будь ты таким радостным, – фыркает Девон в трубке. – Я постараюсь. – А я, между прочим, звоню с новостями по твоему мальчику. Все чувства сразу встают на дыбы, будто кто-то нажал тревожную кнопку. – С ним что-то случилось? – Нет, ничего не случилось, – отвечает он, и по мне прокатывается волна облегчения… но не успевает закрепиться. – Хотя тебе, наверное, стоит знать: ребята заметили, что возле него кто-то крутился, когда он шёл на работу. Но никакого контакта не было, и с ним всё нормально. – Чёрт, – рычу я себе под нос. В животе мгновенно сворачивается тяжёлый узел. Я подскакиваю и начинаю метаться по комнате, как зверь, загнанный в тесную клетку. – Ты точно уверен, что с ним всё в порядке? – Итан. Обещаю, всё нормально. Голос у него спокойный, уверенный — а главное, я знаю: в таких вещах Девон не врёт. – Ладно. Ладно, ты прав. Спасибо, что сообщил. Я уже почти жду, что он отключится… но в трубке остаётся только тишина. – Что? – спрашиваю я, остановившись посреди комнаты. – Ты уверен, что поступаешь правильно? Сердце бухает так громко, будто пытается пробить себе выход наружу. – В каком смысле? – рычу я, хотя уже заранее знаю, что ответ меня выведет. – В том смысле, что ты правда считаешь, что это правильный путь? – спокойно повторяет Девон. – Держаться от него подальше, нервничать издалека, когда мог бы сам убедиться, всё ли с ним в порядке? Фрустрация, копившаяся эти дни, вскипает, как вода под крышкой. – Он такой молодой, Девон. Что, блядь, мне оставалось — воткнуть ему какого-то чёртового партнёра в его первую течку? – слова выстреливают сами, но, чёрт, меня на самом деле трясёт от того, насколько сильно я хочу его увидеть. Хочу собственными глазами убедиться, что он в порядке. Хочу услышать его мягкий голос, по которому, блядь, скучаю как по воздуху. – Понимаю, – отвечает Девон тоном, который означает, что нихрена он не понимает. – Значит, ты будешь в полном порядке, когда через несколько месяцев у него начнётся следующий период, и какой-нибудь другой альфа вызовется помочь ему с ним справиться, да? Я даже могу великодушно предложить свои услуги, чисто по-дружески. Ослепляющая ярость вспыхивает так резко, что у меня темнеет в глазах. – Тронешь его — и ты труп, – рычу я, искренне. Без шуток. И ублюдок начинает ржать. – Ага, звучишь ты очень спокойно, – хохочет он. – И ещё одно. Я правда думал, говорить тебе или нет, вдруг ты не захочешь это знать… но, пожалуй, стоит. – Говори, – бросаю я, и голос срывается, дрожит от отчаянного желания услышать о нём хоть что-нибудь. В трубке слышится тяжёлый, длинный, слишком многозначительный выдох Девона. – Я сказал, что с ним всё нормально, и по словам моих людей, физически это правда. Но он грустный, Итан. Эти слова бьют не просто сильно — будто кто-то влепил мне кулаком под рёбра, вышибая весь воздух. Я замираю посреди комнаты, как прибитый, и бесполезная беготня по кругу прекращается в один миг. Мой Олли. Грустный. – Вот тебе пища для размышлений, – усмехается Девон и отключается. И оставляет меня, моргающего на телефон в руке, совершенно не зная, что делать. *** Ночью я почти не сплю. Ворочаюсь, как уж на раскалённой сковороде, и слова Девона снова и снова бьются в голове, пока не наступает утро, а я чувствую себя так, словно меня переехал мой же собственный пикап. Мысль о том, что Олли может быть грустным, сама по себе делает меня готовым к убийству. Кто, к чёрту, посмел его расстроить, и почему этот человек ещё жив? Но, может быть, есть и другие причины. Может, теперь, когда туман течки полностью рассеялся, он сожалеет, что пережил ее вместе со мной. Эта мысль сжимает грудь так сильно, что хочется выть. Осознание, что причиной его печали могу быть я, вызывает тупое, животное желание вырвать себе сердце — просто чтобы перестало так чертовски болеть. Я залпом допиваю кофе, горечь полосует горло, но мне она уже и не нужна — адреналин держит лучше любого напитка. Я и так чертовски бодр. Взгляд сам цепляется за кухонное окно, и мысли уносятся к тем утрам, когда мы смотрели на падающий снег, пока я кормил его завтраком, усаживая к себе на колени. К его улыбкам — мягким, солнечным, к этому свету, которым он будто освещал весь дом. К его удивлённому смеху. И у меня просто не укладывается в голове, что этих улыбок может больше не быть вовсе. А если?.. Жаркий, невозможный уголёк надежды вспыхивает в груди при одном-единственном вопросе, который неожиданно выстреливает из глубины, будто кто‑то подкинул спичку в бочку с бензином. А если он грустит, потому что тоже скучает по мне? Сердце херачит так сильно, что удивительно, как я вообще ещё способен думать. А если в нём такая же пустота, как во мне? Я с грохотом опускаю кулак на столешницу, чувствуя отдачу в костях. Нет. Нельзя так думать. Я дал ему выбор. Если бы он чувствовал себя вот так, он бы позвонил. Набрал бы номер, и я уже через минуту сидел бы в пикапе и мчался к нему. Но даже когда я так думаю, твёрдая уверенность в груди говорит мне, что он не стал бы звонить, даже если бы хотел, чтобы я был там. Потому что всю жизнь был сам по себе, сам о себе заботился, и опереться ему было просто не на кого. Так что нет. Даже если ему сейчас хреново, даже если ему больно, он никому не скажет, просто будет терпеть, потому что не захочет никого нагружать своими проблемами — так же, как сказал мне в тот последний день. Опираясь ладонями о столешницу, я опускаю голову между плечами.. Девон был прав. Если одна только мысль о том, что Олли может быть грустным, заставляет меня рваться с места, чтобы найти его и убедиться, что он никогда больше не будет печальным, то что же будет, когда наступит следующая течка? Допущу ли я, чтобы того, кто вполне может быть моей парой, трогали чужие руки? Никогда — это слово глухо гремит внутри, сжимаясь в звериный рык. Мне нужно его увидеть. Даже если это будет просто проверка, что с ним всё в порядке, как человек, который о нём заботится — мне нужно убедиться, что с ним всё хорошо. А может… может, и понять, что не я один всё это чувствую. Да. Я тяжело сглатываю. Мне нужно увидеть его ещё раз. И я чёртовски надеюсь, что он тоже захочет увидеть меня. *** Я продираюсь сквозь бессонницу час за часом, мысль о том, что после смены я поеду к нему, — единственное, что держит меня на ногах весь день патрулирования. Осталась только последняя точка, и всё. Через час я уже смогу быть в дороге к нему. От этой мысли накрывает абсурдное, почти детское радостное тепло. Чёрт, я даже не знаю, будет ли он там. На смене или окажется где-нибудь совсем в другом месте. Он будет. Просто обязан. Усталость грозит смять меня, но не справляется. Но всё, что она делает, — отнимает у меня несколько секунд, всего лишь те драгоценные секунды, которые нужны, чтобы понять, что земля подо мной начинает дрожать. Воздух разрывает оглушительный рёв, земля под колёсами моего пикапа гудит и сдвигается. Я вцепляюсь в руль так, что костяшки белеют, пытаясь удержать машину ровно и хоть как-то понять, что, чёрт возьми, происходит. Гул становится всё громче и громче, и лишь когда я поднимаю взгляд в лобовое стекло, до меня доходит, что происходит на самом деле. Я вдавливаю педаль газа, пытаясь успеть добраться куда-нибудь, куда угодно, где будет безопаснее. Тонны обломков, камней и снега срываются со склона, катятся вниз — прямо на меня, сметая всё на своём пути. Деревья изо всех сил пытаются сдержать неудержимый сель. Первые мелкие камни с грохотом бьют по кузову как раз в тот момент, когда мне удаётся заскочить под плотный полог деревьев, вне прямой траектории лавины. Они защищает меня от худшего, пока сила сдвигающейся земли задевает грузовик, бросая меня на дверь с такой силой, что я громко задыхаюсь. Я даже не сразу понимаю, что левый бок и висок пульсируют болью, пока всё перед глазами не начинает темнеть. Последней мыслью становится то, что я так и не увидел в последний раз своего прекрасного тёмноволосого мальчика.