WILDER

Олли

Я еле стою на ногах, когда под вечер добираюсь до своей квартиры. По какой-то причине мне показалось отличной идеей пойти домой пешком по лютому холоду после двойной смены в круглосуточном. Ледяной воздух, который бил мне в лицо всю дорогу, — такое себе удовольствие, но мне было нужно «выгулять» из себя лишнюю энергию, терзавшую уже несколько дней. Будто вся боль и усталость первых дней после течки сменились этим нервным, подёргивающим чувством, которое не затихает никогда — только если я выматываюсь до состояния, когда засыпаю на ходу. Я никогда в жизни не был так благодарен за тёплый воздух, который встречает меня в моей крошечной квартирке. Я бы не удивился, сломайся центральное отопление ещё раз. Запираю за собой дверь и на несколько секунд просто прислоняюсь к ней спиной, в трёх слоях одежды, и ни о чём не думая смотрю, как последние бледные лучи дня просачиваются сквозь тонкие занавески на окнах и окрашивают всё, к чему прикасаются, в серый и белый. Только когда понимаю, что вокруг уже совсем темно, я наконец двигаюсь — снимаю ботинки и лишние вещи. Переодевшись в домашние спортивные штаны и тёплый свитер, я разогреваю ужин, который заранее приготовил, и волоку себя на диван, полностью утопая в продавленной от сиденья подушке. Завидев свой любимый мягкий плед, я закутываюсь в него, прежде чем включить телевизор и начать ковыряться в еде. Обычный день, как все. Совершенно нормальный. Слово «нормальный» застревает у меня в горле комком, который не хочет уходить, как ни глотай. Я должен был уже вернуться в норму. Я делаю всё так, как положено: как только почувствовал себя лучше, вернулся на работу и беру как можно больше дополнительных смен, чтобы отработать пропущенные дни, убираюсь в квартире, ем, стараюсь занять себя. Но почему же мне по-прежнему не кажется, что всё нормально? Так он сказал. Итан. Боже, даже одна мысль о его имени пронзает меня такой острой тоской, что перехватывает дыхание, такой глубокой жаждой, что невозможно понять, где ее конец. Может, только телу нужно было несколько дней, чтобы прийти в себя? А что насчёт всего остального? Сердце вообще когда-нибудь вернётся в норму? Каждый день одно и то же. Я слышу чей-то смех — низкий, богатый, — и вздрагиваю, оборачиваясь, с сердцем в горле, думая, что это он. С неба сыплется мелкий снег, я задираю голову и позволяю хлопьям мягко падать на кожу, представляя, что снова на его горе. Я утыкаюсь носом в подушку, всем существом желая нащупать его тепло, его запах. Аппетит давно пропал, и я ставлю тарелку на журнальный столик, плотнее кутаясь в плед. Свет от телевизора выхватывает в полутьме экран нового телефона, который мне пришлось купить после того, как старый потерялся в тот день, когда Итан меня нашёл. Пора, наверное, перестать считать, сколько раз мне хотелось взять его — телефон — и позвонить ему просто затем, чтобы услышать его голос. Чтобы этот глубокий тембр снова перенёс меня в те дни в домике. В то время, когда я в последний раз был по-настоящему счастлив. Я качаю головой, пальцы судорожно сжимают ткань пледа, лишь бы не сделать что-нибудь глупое. Например, не потянуться к телефону и не набрать его номер. А как же я хочу. Хочу так сильно, что пальцы прямо-таки покалывает, но я не могу. Он сказал звонить, если мне когда-нибудь что-нибудь понадобится, но единственное, что мне нужно, — это он. Мой взгляд цепляется за то, что сейчас идёт по местным новостям, и я хмурюсь от знакомых кадров — на экране те самые горные тропы, о которых я не могу перестать думать. Засуетившись в поисках пульта, я прибавляю громкость как раз в тот момент, когда экран заполняют видеозаписи оползня, который, как сообщают, произошёл два дня назад. Несколько троп завалены смесью снега, камней и обломков, погибших нет, несколько раненых, бубнит репортёр. Страх, какого я никогда прежде не испытывал, пронзает сердце, и с каждой секундой кровь отливает от лица. Я будто под водой, смотрю на говорящую ведущую, но ничего не слышу — в ушах звенит, горло сжимается от нехватки воздуха. Голова забивается белым шумом, оставляя только одну ярко пылающую мысль. Что я перегибаю. Что веду себя до смешного глупо. Что, конечно же, с Итаном всё в порядке. Он сильный, умный, знает, что делает. И вообще мог там не быть, когда всё это случилось. Я отказываюсь верить во что-то другое. С ним всё хорошо. Обязательно. Я хватаю телефон раньше, чем успеваю передумать. Мне плевать, что он подумает. Всё, что для меня важно, — чтобы он был на том конце провода. Гудки идут, идут и идут, и я уже уверен, что он не ответит, пульс подскакивает всё выше с каждым непринятым звонком. Но потом: – Алло? Глаза сами закрываются от облегчения при звуке этого низкого, мягкого голоса, который укутывает меня лучше любого пледа. – Итан? – шепчу я, зная, что пока он по ту сторону линии, всё будет в порядке.

Итан

– Итан? Всё внутри меня замирает от того, как моё имя звучит в этом мягком, нежном голосе. – Олли, – выдыхаю я в трубку, и вся боль в теле сразу отступает, стоит только его услышать. – Что-то случилось? Ты в порядке? Он издаёт сдавленный звук — что-то между смешком и всхлипом, — и мне до одури хочется сорваться с кровати, сесть в пикап и помчаться к нему. – Это я хотел тебя спросить, Итан. Я только что узнал об оползне из новостей и места себе не находил. Скажи, что в тот момент ты был в безопасности. Я слышу, как он действительно взволнован, и во мне поднимается буря противоречивых чувств. Последнее, чего я бы хотел в этом мире, — чтобы Олли хоть из-за чего-то нервничал. Он должен быть только счастливым, беззаботным, и никогда ни о чём не волноваться — даже обо мне. Но я бы соврал, если бы сказал, что его тревога не услаждает ту сырую, ободранную до мяса часть зверя внутри меня, которая жаждет заботы и утешения, исходящих только от своей пары. От него. Вздохнув, я откидываюсь обратно на подушки: – Не… совсем. Резкий вдох в ответ. – Что значит — «не совсем»? – Ну, я был на одном из обычных обходов, когда всё началось, но мне удалось уйти от основной массы, так что меня просто немного задело. – Чуть больше, чем «немного», но я не хочу, чтобы он лишний раз переживал, тем более что в больнице меня быстро привели в порядок, и даже сотрясения не нашли. – Всё хорошо. – «Хорошо»? – он произносит слово спокойно, но от его тона по спине у меня пробегает холодок. – С чего вдруг всё хорошо, Итан? На тебя, между прочим, сраная гора осыпалась, – выплёвывает он так зло, как я его ещё никогда не слышал. Злится из-за меня. – Ты выругался, – отмечаю я, как идиот, всё ещё ошарашенный его вспышкой. – Я никогда раньше не слышал, чтобы ты ругался. – Ну тут уж ситуация, блин, располагает. Чёрт, я точно двинулся головой, потому что почему-то от того, как он так заводится из-за меня, у меня сердце кувыркается от радости. Наверное, всё-таки ударился сильнее, чем думал. – Со мной всё в порядке, Олли, честно. Они меня нашли очень быстро, и я даже не остался в больнице на ночь. Пара царапин и синяков, не больше. Он тяжело выдыхает, и я бы душу отдал за то, чтобы сейчас видеть его и поводить костяшками по щекам, наверняка раскрасневшимся. – Ты точно уверен? – его голос тихий, и тонкая дрожь проходит по линии связи. – Уверен. Пожалуйста, не переживай за меня. – Я не вынесу мысли, что он расстраивается, даже из-за меня. – Как я могу не переживать, Итан? Всё, о чём я думаю, — это ты, один там, наверху, и рядом никого, кто бы о тебе позаботился. Боже, если он не перестанет говорить такие вещи, я и правда сейчас встану, дойду до гаража и поеду к нему. Плевать на боль. – Расскажи лучше, как ты сам, Олли, – говорю я вместо этого, надеясь, что щемящее ожидание, которое я слышу в собственном голосе, не так заметно, как мне кажется. До меня доносится его вздох и мягкий шорох, будто он устраивается поудобнее, и я сразу представляю его — завернувшегося в плед, с телефоном в руках, с усталым, раздражённо-нежным взглядом. – Ты пытаешься меня отвлечь? Я тихо смеюсь: – Немного. Но мне правда важно знать. – Я… в порядке, – мягко говорит он. – Мне понадобилось несколько дней, чтобы снова чувствовать себя нормально среди людей, но в конце концов все следы течки исчезли. Ничего не осталось. Чёрт, я должен бы радоваться, но что это тогда говорит обо мне, если я одновременно хочу видеть его уставшим и разбитым, с тем идиотски счастливым, расслабленным выражением на лице, которое бывает у него сразу после того, как я довожу его до оргазма? Я и правда животное. Хорошо, что он не может залезть ко мне в голову. – На работе было тяжело, но терпимо. Они, по крайней мере, пошли навстречу, когда я объяснил, почему пропал на несколько дней. Но я… – он запинается, откашливается. – Я уволился из бара. Не смог туда вернуться. – Ты правильно сделал, милы… Олли, – замечаю я. Отлично. Пять минут разговора — и я уже едва не ляпнул привычное «милый». – Я ещё больше стал вязать, – добавляет он, и я почти вижу улыбку, расползающуюся по его губам. – Да? И над чем ты сейчас работаешь? – Над пледом. – он смеётся, и у меня в груди распускается что-то горячее. – Показалось логичным, учитывая, что я всё время мёрзну и всё такое. – Не припомню, чтобы ты мёрз, пока был у меня, – слова выходят низким, хриплым голосом — из той части меня, которая снова и снова пережёвывает каждое мгновение, проведённое с ним. Он выпускает смешок, от которого моё тело тут же напрягается. – Ну, знаешь, там у меня был человек, который меня всё время грел. Так что сейчас приходится искать другие способы. – Может, когда-нибудь ты покажешь мне, что у тебя получилось, – осмеливаюсь сказать я, опьянённый самим фактом, что слышу его. Этот звонок делает меня достаточно смелым, чтобы чуть-чуть выпустить наружу жгучее желание увидеть его снова. Оползень мог нарушить мои планы, но не отменил их. Ничуть. Я задерживаю дыхание, ожидая его ответа. – Да, – шепчет он, и мне хочется выть от счастья. – Может быть. А теперь иди спать, Итан. Тебе нужен отдых. И мне нужно знать, что с тобой всё будет в порядке. Я буду тем, кем он хочет, чтобы я был. – Ладно. Спокойной ночи, Олли. – Спокойной ночи, Итан. И впервые за последние две недели я сплю до самого утра, не просыпаясь.