WILDER

Итан

Олли обмяк на мне, полностью выжатый и изнеможденный, его дыхание вскоре стало глубоким и ровным — он уснул прямо на мне, с моим узлом всё ещё внутри. Я устроил его настолько удобно, насколько мог, и его голова опустилась на мою шею, будто там её место. Провёл ладонями по его гладкой спине вверх и вниз, а мягкие выдохи на моей коже наполняли каким-то новым, непривычным покоем, от которого внутри всё становилось тише. Глаза сами закрылись, но образ Олли будто выжжен на внутренней стороне век. Я думал, у меня взорвётся мозг, когда он взял мою руку и прижал к своему телу — так осторожно, так по-детски застенчиво, прося меня притвориться, будто он мой. Я бы фыркнул от такой чёртовой иронии, если бы не боялся разбудить его, пока он спит так крепко, прижавшись ко мне. И в этом вся проблема. Мне не нужно притворяться, потому что всё внутри меня кричит, что он мой. Да, всегда есть шанс, что я заблуждаюсь. Во время гона от эмоций у всех рвёт крышу — у омеги в первую очередь, но и у альфы тоже, от феромонов. Но стоит мне попытаться представить, каково это — прикасаться к кому-то ещё, трахать кого-то, кто не Оливер, мою кожу тут же передёргивает от отвращения. Сердце бешено колотится от самой мысли, но стоит лишь уткнуться носом в его волосы, вдохнуть его запах — и всё внутри успокаивается. Он слегка ёрзает у меня на коленях, движение проходит по мне электрическим импульсом. Член вместе с узлом дёргаются внутри него, и тихий стон срывается с его губ, не вырывая его из глубин сна. Я убираю кудри с его лица, не в силах перестать гладить его тёплую кожу. Смогу ли я вообще выдержать момент, когда он уйдёт от меня? Когда не увижу больше его ярких зелёных глаз, сверкающих от счастья? Не увижу, как распускается его красивая улыбка? Не услышу его смех? Что-то тёмное и собственническое густо поднимается у меня внутри, когда я крепче обнимаю его. Смогу ли я пережить мысль о том, что кто-то другой будет трогать его, раздвигать его мягкие губы, пить его стоны, входить в его влажное тепло и трахать до тех пор, пока он не закричит? Только через мой труп — выстреливает в голове, низкий рык поднимается в груди сам по себе, а бёдра инстинктивно вталкивают меня глубже в него, будто мне нужно доказать себе, что он всё ещё здесь, всё ещё со мной. Олли отвечает лёгким вздохом, его губы касаются моей шеи самым нежным поцелуем, и волна мягкой, почти болезненной нежности накрывает меня, в то время как в груди ноет распухшая, пульсирующая боль. Потому что даже если всё, чего я хочу, — удержать его и никогда больше не отпускать, я знаю: я не смогу так поступить с ним. Это всего лишь его первая течка, чёрт возьми, и я не имею права делать выбор за него. Не после всего, через что он прошёл. Не пока он остаётся таким уязвимым. Нет. Я буду уважать то, чего хочет он. Даже если это сожрёт меня изнутри.

***

Следующие несколько дней ощущаются иначе. Хотя потребность, терзавшая нас больше недели, по идее должна была идти на спад, этого не происходит. Вместо этого она превращается во что-то отчаянное. Неотвратимое. Мы всё равно делаем обычные вещи — едим, пьём, отдыхаем. Нам даже удаётся смотреть телевизор и снова выходить на прогулку. Но стоит лишь одному взгляду пересечься, одному этому прожигающему касанию — и неважно, готовлю ли я или он читает, — потому что через несколько ударов сердца мы уже срываем с себя одежду, и я снова вхожу в него. Никаких слов — только прерывистое дыхание и сдавленные стоны. Я не могу перестать трогать его, изучаю каждую часть его тела, впитываю каждую деталь, будто он может исчезнуть прямо у меня на руках. Мои пальцы сжимают его крепче, сильнее, так, что я почти уверен: на коже останутся синяки, а он принимает всё — жадно, ненасытно. Я делаю всё, чтобы не засыпать, ненавижу саму мысль о том, что закрою глаза и потеряю хоть пару часов, не видя его рядом. Но в конце концов сдаюсь под тяжестью изнеможенья. Снова утро, и первое, что я чувствую, — совершенное, влажное тепло, охватывающее мой член. Стон поднимается в горле, пока я таю на матрасе. Глаза приоткрываются — и вид, который меня встречает, заставляет мои бёдра дёрнуться вперёд. Горячий, идеальный рот Олли. Боже… как же он выглядит в этот момент. Я шире развожу ноги, давая ему больше пространства. Пальцы сами вплетаются в его мягкие тёмные кудри, пока он тихо стонет, обхватывая губами головку. Его взгляд затуманен желанием, когда он смотрит на меня снизу, а розовый язык скользит от основания до кончика, заставляя меня судорожно выдохнуть. – Прости, Итан, – выдыхает он между этими кошачьими лижущими движениями и влажными сосаниями. – Я просто… хотел попробовать на вкус. Мне нужно было знать, почувствовать тебя во рту. И он снова набрасывается на мой член, выбивая из меня глухой, сдавленный звук. – О, чёрт, милый. Я же говорил тебе, ты можешь делать со мной всё, что захочешь. – Пальцы сильнее впиваются в его пряди, я направляю его голову вверх-вниз, пока он не начинает давиться мной, а я не чувствую, как касаюсь головкой самой глубины его горла. – Что же ты со мной делаешь, Олли? – бормочу я разбитым голосом, наблюдая, как он берёт инициативу на себя, двигает головой, издавая низкие, голодные звуки. – Боже… что же ты со мной делаешь? Он бросает на меня взгляд снизу, ненадолго отпускает, потом жадно проводит языком по всей длине снизу вверх, прежде чем снова заглотить меня целиком. Губы растянуты, щёки пылают, на лице – чистое блаженство, и в этот момент у меня напрочь срывает крышу. Я дёргаю его за кудри, полностью отрываю от себя и тут же переворачиваю на спину. Его глаза расширяются, но через долю секунды в них вспыхивает тот самый огонь. Олли раздвигает для меня ноги, и я падаю между ними, входя в его готовое, горячее тело; он мгновенно обвивает меня ногами и руками, будто притягивает внутрь себя ещё сильнее. Наши взгляды сталкиваются и сцепляются, прежде чем мы встречаемся посередине — кусаем друг другу губы, проникаем языками в рты друг друга. И несмотря на неистовство наших тел, поцелуй выходит мягким, медленным. Сокрушительным. Это пытка. Чистая агония. Потому что всё это ощущается как прощание, и я хочу выть от муки, разрывающей меня изнутри, даже когда моё тело прорезает оргазм. И когда Олли сжимается вокруг меня и вскрикивает, я изливаю в него всё, что есть, толчок за толчком, пока не помечаю каждый его дюйм своим телом. Мы остаёмся так, приходя в себя, сцепленные в объятиях; мой лоб касается его. Я чуть смещаюсь, чтобы не раздавить его, прижимаю ближе, уткнувшись носом в его волосы и целуя висок. – Это конец, да? – хрипло шепчет он, и лёгкая дрожь в его голосе ломает что-то во мне. – Да. Похоже на то, – шепчу в ответ, притягивая его ещё сильнее. – Тебе нужно отдохнуть. И скоро тебе, возможно, вообще не захочется, чтобы кто-то к тебе прикасался… но ты вернёшься в норму. – Господи, я несу полную чушь. Тишина оглушает на несколько долгих секунд, но потом он медленно кивает, не отрываясь от меня. – Да. В норму. Хотя теперь моя голова ясна и лихорадка спала, разум пуст, нет ни слов, ни мыслей. Поэтому я просто позволяю ему отдыхать, ощущаю, как его тепло впитывается в мою кожу, запоминаю его ночной цветочный запах и желаю одного – чтобы я мог держать его так вечно.