WILDER

Олли

– Никто больше не тронет тебя, Олли. Веришь мне? Всё внутри меня чувствуется тонким и уязвимым, как рана, которой едва дали затянуться и которая пульсирует от малейшего прикосновения. Но когда Итан смотрит на меня так, будто может всё исправить, будто может развеять мои страхи, я верю ему. Это не обещание, которое он может дать — не когда через несколько дней я уеду, и его не будет рядом, — но он единственный, кто мог бы пообещать мне такое, и я бы поверил. Потому что он слушал меня, когда я разваливался на части. Потому что он сцеловывал мои слёзы. Потому что он увидел меня, когда этого никто больше не сделал, и уберёг. – Я верю тебе, – шепчу я в ответ и чувствую правду в каждом своём слове. Я не жалею, что рассказал ему о себе, о том, что случилось. Особенно теперь, когда его глаза горят такой яростной готовностью защитить, будто он готов разорвать в клочья любого, кто посмеет мне навредить. В его взгляде нет жалости — только гордость, забота. И желание. Желание, соперничающее с моим. Поэтому я улыбаюсь ему — такому удивительному человеку, который все эти дни делал лишь одно: заботился о том, чтобы со мной всё было в порядке, чтобы я был счастлив и чувствовал себя нужным, — и позволяю ему увидеть в этой улыбке всё. Его карие глаза следят за движением, и, когда он снова поднимает взгляд на меня, моё сердце бьётся чуть быстрее, чуть сильнее, потому что в этих глубинах плещется не только нежность, но и тёмная потребность, взывающая ко мне, обещание чего-то до боли сокрушительного. И я никогда в жизни не хотел ничего сильнее. Взгляд Итана пылает, когда я встаю на колени по обе стороны от его бёдер, и его клетчатая рубашка едва прикрывает мою задницу. – Сделаешь кое-что для меня, Итан? – хрипло бормочу я, завожу одну его руку себе под майку и прижимаю ладонью к дрожащему животу. Мне нужно чувствовать его прикосновение, чтобы он удерживал меня здесь. – Всё что угодно, – выдыхает он хриплым звуком, будто скрип песка на зубах. Я упираюсь ладонями в его плечи и на мгновение закрываю глаза, когда его пальцы скользят по моей чувствительной коже. Дыхание срывается, когда его другая рука сжимает мой обнажённый бок. – На то время, что у нас осталось, – выдавливаю я, пока его рука начинает ласкать мой истекающий член, а другая дразнит между ягодиц, – я хочу, чтобы ты обращался со мной, как со своей собственностью. Из меня вырывается стон, когда его прикосновения разливают по жилам огонь. Наши взгляды сталкиваются, и я вижу в них только собственничество. Хищное и пьяняще дикое. – Ты хочешь, чтобы я обращался с тобой, будто ты принадлежишь мне, Олли? – говорит он, и его руки на мгновение отпускают меня, чтобы вцепиться в мою майку и снять её одним плавным движением, обнажая каждый сантиметр моей кожи для его голодного взора. – Да, – выдыхаю я, когда он возобновляет свои пыточные ласки. Я вздрагиваю, чувствуя, как смазка вытекает из моего отверстия, его пальцы погружаются в неё и смазывают мой расслабленный край. – Хочешь, чтобы я заставил тебя почувствовать, будто ты – всё, о чём я думаю каждую минуту каждого дня? – Два пальца легко входят в меня, и из горла вырывается отчаянный стон. – Будто мне нечем дышать от желания к тебе? – Его движения медленные и основательные, сознание затуманивается, веки тяжелеют. – Будто всё, чего я хочу, – это пометить каждую часть тебя, чтобы ты чувствовал меня даже спустя дни после того, как уедешь? – Последние слова он произносит с рычанием, и звук вибрирует во мне, пробуждая глубокую, животную потребность. – Да, Итан, – говорю я ему сиплым голосом, который сам не узнаю. – Я хочу чувствовать тебя спустя дни после того, как уеду. – Где ты хочешь чувствовать меня, милый? – Везде. На теле, в сердце, в самой душе. Он не отрывает от меня взгляд, наклоняет голову и забирает мой сосок в рот, сильно сжимая его губами, и острая судорога удовольствия пронзает тело. Из меня вырывается стон, и его глаза темнеют, когда он чувствует, как я бесстыдно насаживаюсь на его пальцы, пока он сосёт. – Нравится моему мальчику? – рычит он суровым шёпотом, его пальцы продолжают этот сводящий с ума медленный ритм, а рот перемещается к другому соску. – Нравится, как я сосу эти великолепные чувствительные соски? – Нравится. О Боже, это так… ах… так хорошо. – Но этого мало, да, малыш? Иначе ты не прыгал бы на моих пальцах, как голодная маленькая шлюха. Моя дырочка судорожно сжимается вокруг них, щёки пылают от его грязных слов, а его губы растягиваются в грешной улыбке. – Обожаю, когда ты краснеешь из-за меня, – говорит он, и в его взгляде борются потребность и изумление. Он убирает пальцы, и я скулю от ощущения пустоты. Но проходит всего несколько секунд, прежде чем он стаскивает с себя футболку, спускает спортивные штаны и пристраивает влажную головку своего члена к моему скользкому входу. – Красней же для меня, мой сладкий Олли, – прорывается у него, и его член одним уверенным движением заполняет меня, сводя с ума. – Дай мне вытрахать эту красотку, пока ты весь не станешь розовым. – Его руки на моей талии горят, как клеймо, пока он мощно и глубоко входит в меня, крепко прижимая к себе, и делает это снова и снова, пока от меня не остаются лишь разбитые стоны и прерывистые вздохи. Пока всё, на что я способен, – это держаться за него, пока он разбирает меня на части своим членом и забирает меня всего целиком. Моя голова беспомощно запрокидывается, пока он входит и выходит, но когда я чувствую, как одна из его ладоней мягко обхватывает моё горло, мой взгляд в отчаянии снова ищет его. – Посмотри на нас, малыш, – хрипит он со смертоносной улыбкой, его глаза на мгновение опускаются туда, где мы соединены. – Посмотри, как хорошо ты принимаешь меня, как полностью раскрыт. Словно ты создан для меня. Словно ты создан, чтобы быть, чёрт возьми, моим. Разве не так? – Да, – протяжно и громко стону я. – Вот именно, – рычит он, и его толчки становятся яростными, жёсткими, раз за разом попадая в мою чувствительную точку, пока я не начинаю терять рассудок. – Ты мой, Оливер. Мой, чтобы трахать. Мой, чтобы вязать узлом и оплодотворять. Мой, чтобы трогать и заботиться. А теперь прокричи это мне. И когда его член достигает моей матки, а невиданное доселе удовольствие разрывает меня на части, я кричу. Я кричу его имя. Кричу, что я его и только его, и когда чувствую, как он изливается в меня, заполняя семенем, ревя от наслаждения, а мой собственный оргазм накрывает мощной разрушительной волной, что-то ломается во мне. Потому что я так хочу, чтобы всё, что он сказал, было правдой. Даже если это не так.