WILDER

Итан

– В тот день, когда ты меня нашёл, я от кое-кого бежал. Слова Олли звучат, как выстрел, в тишине гостиной. Он прислонился ко мне на диване, его гладкие голые ноги лежат у меня на бёдрах, а мои пальцы перебирают мягкие, только что высохшие кудри. В камине ярко пылает огонь, но от его признания будто выдувает весь жар из комнаты. Каждая мышца в моём теле напрягается и каменеет, в животе сворачивается что-то холодное и тяжёлое. Я намеренно держу лицо спокойным, сдерживая все инстинкты, сосредоточиваясь только на моём мягком Олли: позволяю его запаху успокаивать, теплу его тела — заземлять, шелку его волос — возвращать меня в реальность. Его пальцы мнут подол фланелевой рубашки, и я касаюсь губами его виска — молчаливый знак поддержки, напоминание о том, что я здесь и что он в безопасности. – Я сам по себе столько, сколько себя помню, – говорит он тихо, но ровно. – Как только смог устроиться на работу, хватался за всё, куда меня только готовы были взять, и в итоге накопил достаточно, чтобы съехать из общаги, где жил, и перебраться в маленькую убогую студию. Один из работодателей сжалился и пустил меня за копейки. То, что он подтверждает мои догадки — за ним никогда никто не присматривал, — ощущается так, будто кто-то залез мне в грудь и стиснул сердце в жестоком кулаке. – Общага? Он кивает, и это движение отзывается в моих пальцах, всё ещё запутавшихся в его волосах. – Мне сказали, что меня привёл туда мой родитель-омега, когда мне было три года, и больше за мной никто не приходил. Ничего до этого возраста я не помню. Перед глазами сам собой встаёт образ маленького Оливера — тёмные волосы, зелёные глаза — которого оставили на пороге незнакомого места, брошенного теми, кто должен был его любить и защищать, и от белой, обжигающей ярости у меня перехватывает дыхание. – Я оставался там до шестнадцати. Дому не хватало финансирования на всех нас, но хотя бы кормили и давали кров, пока я, наконец, не съехал. Он коротко, глухо усмехается — так, что у меня по спине бегут мурашки. – Впервые у меня появился свой угол, своя крыша над головой, и это делало меня счастливым. Этого хватало, чтобы иногда забыть, насколько всё пусто, как мне одиноко. Но я работал почти целыми днями, так что хотя бы засыпал от изнеможения и мог притвориться, что проснусь — и всё будет иначе. Подступает тошнота от того, с какой сухой, будничной интонацией он это рассказывает. Приходится выжимать из себя всю выдержку, чтобы продолжать гладить его по волосам, когда единственное, чего мне хочется, — стереть из его голоса каждую нотку печали, а из жизни — каждый след борьбы за выживание. Теперь его неуверенные улыбки и скованный смех становятся болезненно понятны. Он глубоко вздыхает у меня на груди, будто набирается сил, и я знаю: продолжение мне понравится ещё меньше. – После двадцати одного я устроился в бар, подавать напитки. Там было неплохо: куча чаевых, иногда посетители флиртовали или предлагали угостить, а для такого застенчивого парня, как я, это, конечно, была катастрофа, – он хрипло усмехается, и в этой робкой насмешке столько усталой нежности к самому себе, что сердце у меня ноет. – И вот однажды туда зашёл один мужчина. Очень ухоженный, симпатичный, чуть старше меня. Дружелюбный, остроумный. Такой весь… обаятельный, понимаешь? – он говорит так, будто не ждёт ответа, но я всё равно киваю, чувствуя, как в животе медленно нарастает тяжёлое, вязкое предчувствие. – Он приходил каждый вечер, минимум неделю. Говорил, что не отстанет, пока я не соглашусь с ним сходить на свидание. И… не знаю, мне, наверное, польстило, что он настолько заинтересовался мной, и я сказал «ладно». – Олли замолкает, и я не уверен, замечает ли он, как незаметно вжимается под мою руку ещё глубже. – Мы встретились, но я почувствовал почти сразу — что-то не так. В его взгляде было что-то такое, от чего у меня кожа стягивалась. В конце я поблагодарил его и сказал, что ничего не выйдет. По нему пробегает слабая дрожь, и я сильнее прижимаю его к себе. – Он сделал вид, что всё нормально, но на деле все оказалось не так. Он продолжал приходить туда, где я работал, стал «случайно» появляться в местах, где я бывал, а потом всё стало только хуже, – шепчет он, и голос срывается на последнем слове. – Я начал находить записки у своей двери — всё более злобные и угрожающие. А когда моя первая течка стала приближаться, он оставил сообщение, что знает, что моё время близко, что учуял меня где-то, где я его даже не заметил, и что заберёт меня, запрет где-нибудь до тех пор, пока я не потеку. И что я ничего не смогу сделать, потому что буду без ума от нужды, беспомощный и отчаянный. Он поднимает на меня глаза — и его прекрасные зелёные глаза, те самые, в которых я видел и счастье, и озорство, и любопытство, сейчас полны страха. Призраков. – Иди сюда, дорогой, – хрипло шепчу я, перетаскивая его себе на колени, и он зарывается лбом мне в шею, его тело вздрагивает от беззвучных рыданий. – Я запаниковал, Итан, – хрипит он. – Мне было так страшно. Я схватил пару вещей и просто убежал. Я даже не понимал, что делаю, только думал, что нужно выбраться оттуда, добраться туда, где он меня не найдёт, и надеялся, что, может быть, течка хоть чуть-чуть задержится, и я успею найти место, где смогу её пережить. – голос становится таким тихим, что я едва его слышу. – Это было глупо, я знаю. И я понимаю, что мог умереть в тот день — от холода, от истощения, от самой течки, — но я не знал, что ещё мне делать. – он медленно поднимает голову, и глаза у него влажные, когда они встречаются с моими. – Мне было некуда идти. Леденящая ярость и мучительная нежность сталкиваются внутри меня, пока я смотрю на его ресницы, тяжёлые от невыплаканных слёз. Желание разорвать на части любого, кто довёл этого чудесного человека до такого ужаса, уступает лишь одному — острой потребности успокоить его, донести до него, что больше никто не посмеет причинить ему боль. Я обхватываю его за шею, медленно наклоняюсь и целую сначала в один влажный ресничный веер, потом в другой, затем в нежные скулы и, наконец, — в дрожащие губы. Вздох, что вырывается из него, отзывается у меня в груди. – Посмотри на меня, Оливер. Зелёный взгляд цепляется за мой. – Ты был таким храбрым и сильным… и тебе вообще не следовало через это проходить. Ты сделал всё, что мог, и ни одна часть того, что с тобой случилось, не твоя вина. Я почти физически ощущаю, как кровь гулко бьётся в венах — так, как не думал, что ещё когда-нибудь почувствую. Ощущаю, как внутри щёлкает тот самый переключатель — и холодная решимость встаёт на своё место, как бывало на моих заданиях. Только сейчас всё куда серьёзнее. Потому что это касается Олли. Но даже когда во мне поднимается что-то жёсткое и беспощадное, по отношению к парню в моих руках остаётся только бездонная нежность. – Никто больше не тронет тебя, Олли. Веришь мне?