WILDER

Олли

Как и ожидалось, стоило мне выйти на крыльцо во фланелевой рубашке, спортивных штанах, самом пухлом на свете пуховике, трёх парах носков и в ботинках Итана, как передо мной открывается вид, словно с зимней открытки из тех мест, куда мечтаешь поехать… но, скорее всего, никогда не попадёшь. Это завораживает. Снег не переставал падать с тех пор, как я сюда попал, превратив всё, на что только падает взгляд, в картину из чистого белого, тёмно-зелёного и серо-коричневого. Земля мягкая, когда я спускаюсь с крыльца, ноги утопают в пушистом снегу, который ещё не успел окончательно превратиться в лёд. Кажется, будто идёшь по облакам. Сколько хватает взора, всюду торчат укутанные снегом стволы; сосны и ели сгибаются под его тяжестью. Пальцы так и чешутся встряхнуть ветки, чтобы снег обрушился вокруг… или прямо на меня, судя по тому, сколько его там навалено. Я радостно разворачиваюсь к домику — в тот день, когда Итан привёз меня сюда, я был слишком не в себе, чтобы его разглядеть, а сейчас он выглядит, будто из сказки: сруб из тёмного дерева, где каждая деталь фасада из брёвен; большие окна; крыльцо, которое я видел изнутри, со столом и стульями, сейчас полностью занесёнными снегом; и деревья, тесным кольцом окружающие всё это. Здесь должно быть слишком пусто, слишком тихо, но почему-то так не кажется. Мой взгляд цепляется за высокую фигуру Итана: он стоит на ступеньках, скрестив руки на груди, и внимательно следит за тем, как я оглядываюсь. Воздух такой холодный, что щёки обжигает, и каждый выдох вырывается облачком пара. Но мне не холодно. Не под таким тёплым, почти бережным взглядом. Будто я — что-то драгоценное. В воздухе всё ещё медленно кружатся хлопья, я чувствую, как они садятся мне на волосы, ресницы, цепляются за ткань куртки, пока я, не отрываясь от него глазами, иду обратно. Он выходит мне навстречу, и сто́ит мне потянуться к нему, как его руки обнимают меня, пряча в своём тепле. – Ну как тебе? – бормочет он мне в макушку. – Придерживаюсь своего изначального мнения, – улыбаюсь я, поднимая голову. – По-моему, здесь очень красиво. Лицо Итана заметно светлеет от моего комплимента. Понятно, как сильно он любит это место. – Пройдёмся немного? – толкаю его в бок локтем. Он смеётся, выпуская облачко пара: – Ты уверен, что тебе не слишком холодно? – Нисколько. Да и ты же потом меня согреешь, – я бросаю на него взгляд снизу вверх. – Правда? Тёмный взгляд Итана вспыхивает, пальцы медленно обхватывают моё лицо, скользят выше, запутываются в кудрях — и дыхание у меня тут же сбивается. – Да, малыш, – отвечает он тем низким, глубоким голосом, который я уже люблю. – Я очень хорошо тебя согрею. – и тут же накрывает мои губы, языком требовательно раздвигая их, втягивая мой язык, вытягивая из горла стон поцелуем, от которого, кажется, мог бы растаять снег под ногами. Когда он отстраняется, у меня кружится голова, а щёки буквально горят. Губы Итана выгибаются в чисто дьявольскую ухмылку: – Теперь я вполне готов к прогулке. Я прищуриваюсь, а он снова громко смеётся. – Ты ужасный человек, – бурчу я, когда мы выходим на тропинку, ведущую вокруг домика и не похожую на сплошной каток. – Всего лишь дал тебе попробовать, сладкий. Я качаю головой, думая о том, насколько же он красив, когда смеётся так открыто. Мы идём вокруг хижины — вокруг только снег, деревья и мы вдвоём, и на многие мили ни души. Ветер давно перестал выть, и тишину нарушает только хруст подмерзших веток под нашими ботинками, спрятанными под слоем снега. – Вон там – сарай, – кивает он на небольшую пристройку, примыкающую сзади к основному дому. – Это там ты… колешь дрова? Стоп. Я правда сказала это вслух? По самодовольной улыбке Итана понятно, что да, ещё как. – И с чего бы тебе вдруг это знать, Олли? – Ни с чего, просто… любопытно, – сиплю я. – М-м, если хочешь, чтобы я колол дрова у тебя на глазах, тебе достаточно попросить. – Отстань. – Могу даже сделать это без рубашки, если тебе так больше нравится. Я со всей силы пихаю его плечом, что, разумеется, вообще на нём не сказывается, только заставляя смеяться ещё громче. – Ненавижу тебя, – ворчу я, но в итоге сам расплываюсь в улыбке. – Правда? – спрашивает он, когда мы снова переходим на неторопливый шаг, глаза всё ещё светятся. – Нет, – шепчу и теснее прижимаюсь к нему. Его довольная улыбка греет лучше всех моих слоёв одежды. – Эй, Итан? – Да? – Тебе вообще не бывает одиноко тут, в изоляции? – Не особо. Моя прошлой работа и образ жизни подтачивали меня изнутри, напряжение копилось и начинало просто съедать. Мне нравились задания, и я неплохо с ними справлялся, но в какой-то момент я понял, что в долгую так жить не смогу. Я отдавал работе слишком много себя. Пейзаж вокруг всё ещё прекрасен, но я почти перестаю его замечать, полностью сосредоточившись на словах Итана. – В каком смысле? Он не отвечает сразу, словно подбирает формулировку. – Скажем так: работа вытаскивала наружу те стороны меня, о существовании которых я даже не подозревал. Задания не всегда сводились к простой охране или наблюдению, – он делает паузу, чуть хмурится и смотрит на меня так, будто не уверен, стоит ли продолжать. Будто боится, как я отреагирую. Я сжимаю его руку в молчаливой поддержке, и его взгляд мягчеет. – Компания, на которую я работал, занималась разными вещами, Олли. Иногда это означало разбираться с плохими людьми, которые творили плохие вещи и которых нужно было остановить. Не буду вдаваться в детали, но… кое-что приходилось делать, чтобы они действительно перестали это делать. Он буквально заглядывает мне в душу, почти умоляя понять его. Осознание медленно проникает внутрь, и мы автоматически замираем, когда он разворачивается ко мне всем корпусом. В его растрёпанных волосах осели снежинки, ещё больше снега прилипло к одежде, но моё внимание полностью приковано к отчаянью, почти панике в его взгляде. Боже, он действительно думает, что после этого я стану смотреть на него иначе? Что перестану видеть в нём того самого яростно защищающего человека, который с первой же секунды делал всё, чтобы мне было комфортно? Я тянусь, обхватываю его лицо ладонями, щетина колется под пальцами. – Я понимаю, Итан. Тебе не нужно оправдываться передо мной, – круговыми движениями большого пальца я поглаживаю его щёки, а он смотрит на меня так пристально, что перехватывает дыхание. – Для меня это ничего не меняет. Ты всё тот же человек, который забрал меня в безопасное место и с самого начала относился только с добротой. Он перехватывает мои руки, заключает мои пальцы в своих ладонях и подносит к губам, а потом опускает наши сцепленные руки себе к сердцу. – Я не жалею ни об одном из своих решений, но чувствовал, что сменить работу и переехать сюда навсегда — это правильно. Это подарило ту тишину, которой мне не хватало, – он делает шаг ещё ближе, между нами остаётся только холодный воздух. Рука чуть заметно дрожит, когда он тянется пальцами к моей щеке, едва касаясь кожи костяшками; взгляд такой серьёзный и тяжёлый, что у меня внутри что-то сжимается. – И я никогда не смогу пожалеть о том, что ушёл с прежней работы, потому что, если бы тогда я не сделал этот выбор, я бы не оказался там, внизу, в тот день. Не нашёл бы тебя в том овраге, не смог бы помочь и привезти сюда. А мысль о том, что ты мог остаться там один, в холоде и страхе, — картинка, которая до сих пор не уходит из головы, Оливер. Она преследует меня, даже когда ты стоишь живой и невредимый прямо передо мной, и я сам держу тебя в своих руках. В его глазах всё ещё бушует тревога, та самая, что он испытал тогда, за мою жизнь. И именно это беспокойство, отражённое в его заботливом взгляде, поднимает из памяти всё — тот день и то, что было до него. Неспокойное предчувствие. Ужас. Решение скрыться. Острое желание сбежать любой ценой. Мейсон. Я даже не сразу понимаю, что дышу часто и тяжело, будто до сих пор бегу, пока к моей щеке не прикасается тёплая ладонь — осторожно, бережно. – В той истории, что ты рассказал мне про тот день, есть ещё что-то, правда, Олли? – мягко спрашивает он, не переставая меня касаться, будто собирая по кусочкам. – Ты не обязан говорить, если не хочешь. Но знай, что можешь. – взгляд становится хищно-защитным. – Я не позволю, чтобы тебе ещё раз сделали больно. Я прямо физически чувствую, как внутри что-то встаёт на место. Под падающим снегом, с белёсым паром дыхания между нами, я вдруг ясно понимаю, что могу рассказать ему всё. Он удержит меня, если я развалюсь на части. Он отгонит всех призраков, что вспыхивают в моей памяти. Он сможет сделать так, чтобы стало легче. Его глаза расширяются от той улыбки, которую я ему дарю. Наверное, самой честной улыбки, что я когда-либо дарил другому человеку. – Отведи меня в дом, Итан. И он это делает.