WILDER

Олли

Когда я был маленьким, каждый вечер засыпал с одной и той же мечтой: проснуться утром и понять, что вся моя жизнь была всего лишь плохим сном. Что у меня есть семья, которая любит и хочет меня; родители, которые каждый вечер обнимают перед сном и шепчут сказки, пока глаза не начинают слипаться. Что мне не нужно зажмуриваться изо всех сил и надеяться, что, когда я их открою, я не окажусь снова в приюте для брошенных маленьких омег. Что хоть раз в жизни я проснусь и почувствую себя тёплым и нужным, а не замёрзшим и одиноким. Я никогда по-настоящему не переставал об этом мечтать. Даже когда годы шли, и я как будто уже похоронил это тайное желание, где-то глубоко внутри я всё равно надеялся: однажды я проснусь — и всё будет по-другому. Даже если всего на один день, я бы и на это согласился. Один-единственный день, когда я буду чувствовать, что кому-то небезразличен, что чего-то стою, что мне не нужно постоянно выживать в одиночку. Я моргаю, встречая бледный утренний свет, просачивающийся сквозь жалюзи, и по инерции замираю в ожидании той привычной, обессиливающей пустоты, которая обычно наваливается в первые секунды бодрствования. Но ничего не приходит. Вместо этого внутри – глубокое спокойствие, странное и в то же время до боли знакомое. И стоит вдохнуть свежий запах сосен, как я понимаю, почему. Сердце делает сальто, когда я осознаю, где нахожусь: лежу на тёплой груди Итана, закинув ногу ему на бедро; его рука обнимает меня и прижимает к себе. Будто даже во сне ему нужно ко мне прикасаться. Он дышит ровно и глубоко, и я даже не шевелюсь, боясь разбудить его. Да и не хочу двигаться. Мне достаточно просто смотреть на его расслабленные черты лица, на растрёпанные волосы и щетину — от которой меня почти пробирает смешок — и мысленно прокручивать всё, что было прошлой ночью. От одних воспоминаний щеки пылают. Как вообще возможно, что я знаю этого мужчину всего неделю? Как он умудряется заставлять меня чувствовать себя в такой безопасности, таким желанным, свободным и просто самим собой рядом с ним, если мы едва знакомы? Я забираюсь ещё глубже в его объятия, не позволяя мыслям, которые выходят за пределы этой хижины, пробраться в сердце и голову. Важно только одно: ещё немного я могу держаться за это счастье. Я вздыхаю у него на груди, и его рука сильнее прижимает меня к себе. – Малыш? Господи, это слово в его глубоком, сонном голосе способно расплавить мне мозг. – Доброе утро, – улыбаюсь я, поднимая на него взгляд, и глаза сами прикрываются, когда его пальцы находят мои взъерошенные кудри, пробегаются по ним, а потом ласково поглаживают щёку, всё ещё тёплую от сна. – Да, утро определённо чертовски хорошее, – хрипло бурчит он, и я хихикаю, поворачиваясь, чтобы чмокнуть его раскрытую ладонь. – Как ты себя чувствуешь сегодня? – Ммм… рискуя повториться: невероятно, по-настоящему хорошо. Улыбка, которой Итан одаривает меня, — чистый, беззастенчивый разврат. – Да ну? Значит, тебе понравилось то, что мы делали прошлой ночью, сладкий? – сипит он, ведя ладонью по моему боку, пробуждая по коже мурашки, пока пальцы не добираются до ямки на животе. Карие глаза лукаво поблёскивают — он обожает меня дразнить. Но сегодня я хочу дразнить его в ответ. Я придвигаюсь ещё ближе, закидываю ногу выше на его бедро, так что мягкий, лениво пробуждающийся член трётся о его сильное, мускулистое бедро, и тянусь к самому уху. – Мне это безумно понравилось, Итан, – выдыхаю я, проводя пальцами по его сильной груди, следуя по тропинке мягких волос, что ведёт к его стремительно твердеющему члену. – Я обожаю моменты, когда ты был внутри меня, – говорю я, обводя пальцем основание, где у него образуется узел в момент кульминации. Низкий рык нарастает у него в горле, и это подстёгивает меня продолжить. – Я обожал, когда ты трахал меня, пока не наполнил, – хрипло говорю я, и его ладонь накрывает мою там, где я играю с ним. Мы оба вздрагиваем, когда он обхватывает нашими сплетёнными пальцами свой твёрдый, толстый член. Мы тяжело дышим, пока он направляет мою руку, и вскоре мы вместе безжалостно и быстро дрочим. Вид его красной головки, выходящей из сжатого кулака, непристоен, но, когда я поднимаю глаза, взгляд Итана прожигает меня насквозь. – Хочешь посмотреть, как я трахаю наш кулак, словно твоё милое маленькое лоно прошлой ночью, Олли? Боже, эти слова, этот взгляд. Я даже не заметил, когда начал тереться своим членом о его бедро. – Хочешь видеть, как я кончаю на нас, пока ты трёшься о меня? – Да, Итан. – его имя — едва слышный, отчаянный шёпот на моих губах. – Покажи, как тебе угодить. Его дыхание срывается, выражение смягчается, а пронзительный взгляд держит меня в плену. Он касается моих губ своими. – Ты радуешь меня уже одним своим существованием, Олли, – шепчет он, прежде чем завладеть моим ртом в самом всепоглощающем поцелуе, который длится, и длится, и длится, пока всё, что мы можем, — это преследовать свои оргазмы и заглушать стоны друг друга, когда мы перепачкаемся. Всё ещё тяжело дыша, я бормочу: – Каким-то образом утро стало ещё лучше. Громкий смех Итана сотрясает кровать. – И ты, чёрт возьми, прав. Я ухмыляюсь ему, и в голове рождается идея. – Можно я сегодня помогу тебе с завтраком? Его глаза весёло блестят, когда он отвечает: – Конечно. Я давно уже ничего не сжигал. Я делаю вид, что возмущён. – Хочешь сказать, я дурно влияю на тебя? – Нет, я хочу сказать, что буду слишком отвлечён, чтобы следить за тем, что делаю. – он делает паузу, окидывая меня горящим взглядом. – Особенно если все, что будет на тебе – только одна из моих рубашек. – Думаю, я смогу надеть побольше одежды. Моя кожа сегодня куда менее чувствительна и раздражена. – в груди болезненно сжимается от мысли о причине — вероятно, интенсивность течки начинает спадать, — но я мгновенно глушу это чувство. – Если, конечно, ты не против, – заканчиваю я с невинной улыбкой. Я успеваю лишь услышать его ворчание, прежде чем Итан внезапно взваливает меня на себя, и его руки, словно раскалённые докрасна клейма, сжимают меня. – Я хочу видеть тебя только в моей рубашке, Олли. Я вздыхаю от его собственнического тона. – При одном условии. – Любом, – клянётся он, и я улыбаюсь, оставляя лёгкий поцелуй на его щетинистой челюсти. – Ты присоединишься ко мне в душе. Его стон — чистейшая пытка. – Боже, я создал монстра. – но он широко ухмыляется, когда я слезаю с него и стаскиваю с кровати. И кто бы мог подумать, что душ может больше пачкать, чем очищать?