WILDER

Олли

Мой взгляд невольно скользит к большому окну, открывающему вид на деревянное крыльцо и лес за ним. Снаружи всё выглядит так, будто его слегка припудрили сахарной пудрой, но за последние полчаса снег, кажется, повалил ещё сильнее. Я поглубже устраиваюсь в подушках дивана, наблюдая за падающими хлопьями и позволяя теплу от камина проникать до самых костей. Итан возвращается с толстым пледом в руках, и мое сердце пропускает удар при виде его мягкой улыбки. Подойдя ближе, он укрывает меня одеялом, и его знакомый хвойный запах окутывает меня, словно кокон. Этот добрый мужчина станет тем самым альфой, который поможет мне пройти через течку. Он пообещал позаботиться обо мне, и по какой-то причине я знаю, что так и будет. Потому что с ним… правильно. Как прохладный ветерок, ласкающий раскалённую кожу. Я не могу перестать думать о том, как он держал меня раньше и как гладил по лицу. В его прикосновениях чувствовались и мягкость, и сдержанное напряжение, и на секунду я поймал себя на мысли, что было бы, если бы я прижался к нему всем телом. Выдержало бы его самообладание? А когда он назвал меня «дорогой»… Диван чуть проседает, когда он садится, и я наблюдаю, как он устраивается рядом, а пальцы сами собой касаются свежей повязки, которую он мне наложил. – Как ты себя чувствуешь? Есть дискомфорт? Я мотаю головой: – Пока нет. Кажется, мне просто немного жарко, – признаюсь я, проводя ладонью по шее, проверяя, не горит ли кожа. Завораживающие карие глаза Итана следят за движением, затем наш взгляд снова встречается. – Если хочешь, можешь перебраться поближе, а я обниму тебя, – его голос хриплый, и та осторожность, с которой он делает предложение, хотя мы оба знаем, что между нами произойдёт, заставляет что-то во мне растаять. – От контакта тебе может стать легче. Я чувствую, как губы сами растягиваются в улыбке, и уже сбился со счёта, в который раз он заставляет меня вот так улыбаться меньше чем за сутки. Итан поднимает руку, и образовавшееся под ней место идеально подходит, чтобы я туда приткнулся. Я просто подхожу. Укладываясь у него на груди, прижимаясь лицом к изгибу его шеи, слушая сильный, ровный стук его сердца, вдыхая запах, от которого кружится голова, — это больше, чем я вообще мог надеяться получить. Я вздыхаю так громко, что он, кажется, настораживается. – Ты можешь рассказать или спросить у меня всё, что угодно, Оливер. Это поможет отвлечься. Я киваю, уткнувшись носом в его кожу. – Это будет длиться довольно долго, да? – В среднем дней десять. Может быть чуть меньше или чуть больше, но так как это первый раз, вряд ли меньше десяти, – отвечает он. От слов «первый раз» лицо вспыхивает, и я ещё глубже прячусь у него под шеей. – Итан, это для меня не только первая течка. Он так резко замирает, что я не уверен, дышит ли он вообще. Но его рука только сильнее сжимает меня, и потребность украдкой взглянуть на него перевешивает смущение. Его глаза горят, как кедровое полено в самом ярком пламени. – Что? – хрипло шепчет он. Во рту так пересохло, что слова едва слышно. – У меня н-никогда… – начинаю я и обрываюсь, но договаривать не нужно: он понимает. Он будет первым, кто меня коснётся, и вместо ослепляющего ужаса, который я всегда чувствовал при мысли об этом моменте, мысль о нём, об Итане, разжигает во мне тихое, отчаянное желание быть взятым. Быть желанным. Им. – Олли… – произносит он почти благоговейным шёпотом, от которого меня прошибает дрожь. Он чуть поддаётся вперёд, утыкается носом за мочкой уха, а потом смещается к шее, туда, где мой запах сильнее. Глаза сами собой закрываются, когда его щетина нежно трётся о кожу, отмечая меня его собственным запахом. Грудь Итана отзывается тихим, довольным урчанием. «Олли». Уменьшительное имя разжигает что-то во мне, как маленький ночничок. – Ты близко, Олли. Может через пару часов, – он поднимает голову, и я лениво распахиваю глаза, опьянённый феромонами, которыми мы оба наполняем воздух. – Мы сделаем всё в комфортном для тебя темпе, хорошо? Обещай, что всегда будешь говорить, чего хочешь. Я клянусь, я буду слушать. Голос у него такой грубый, каждое слово пропитано его собственной потребностью убедиться, что я всё понимаю. Я цепляюсь рукой за его футболку, сжимаю тёплую ткань, и взгляд Итана становится расплавленным. – Обещаю, Итан, – шепчу я, улыбаясь ему снизу вверх. Весь остаток дня мы не делаем ничего, кроме как держимся поближе друг к другу. Итан отходит от меня только затем, чтобы приготовить нам обед, и даже тогда просит меня отдохнуть. Но, конечно, я его не слушаю – плетусь следом и наблюдаю, как он делает самый вкусный омлет, что я когда-либо пробовал. Мы едим на диване, когда всё готово. Итан настоял на этом, чтобы я остался под пледом, а моё согнутое колено упирается в его бедро, пока я сижу рядом, скрестив ноги. Снаружи снег валит стеной, накрывая всё белым покрывалом и приглушая любые звуки. В комнате слышны только треск огня, наше дыхание и негромкий звук телевизора, бормочущего на фоне. Кажется, я никогда не знал такого покоя. Конечно, я всё ещё волнуюсь из-за того, как пройдёт течка — не представляю, чего ждать. Но рядом с ним мне правда легче. С этим человеком, который мне почти незнаком. Что же в нём такого? Это феромоны, которые он излучает, запах, который ощущается как чистое утешение? Или дело в этом нежном взгляде, который и сейчас следит за каждым моим движением, довольный тем, как я ем? От него кожа нагревается, а мои глаза сами начинают блуждать по комнате. И цепляются за шесть фланелевых рубашек, висящих на вешалке у входа, аккуратно в ряд, каждая — со своей расцветкой. Мне приходится прикусить губы, чтобы не улыбнуться. – Фланелевые рубашки — это обязательное условие для лесных рейнджеров? – пытаюсь спросить я небрежно — и с треском проваливаюсь. Потому что этот суровый мужчина с густой щетиной и шершавыми руками краснеет, и я не могу отвести взгляд. – Отстань, они просто мои любимые, – бурчит он, но в глазах я вижу игривость. Улыбка невольно появляется сама собой, и я придвигаюсь ближе, почти полностью прижимаясь к его груди. – Мне они очень нравятся, – говорю я, глядя на ту, что сейчас на нём – в коричневых оттенках. – И тебе они идут. – Спасибо, – отзывается он хрипло и с улыбкой, пока ставит пустую тарелку на журнальный столик. Он притягивает меня в свои руки, и мое сердце замирает. – Обязательно передам остальным, что ты одобряешь, – его дыхание щекочет мне ухо, и я вздрагиваю. – Передай, – сиплю я, а он хохочет. Я больше не вылезаю из его объятий. Ни когда за окном темнеет, и полдень плавно перетекает в вечер. Ни когда он включает нам фильм. Ни даже когда мне становится всё жарче и жарче, а глаза закрываются от того, как его пальцы перебирают мои волосы. Стоит этому чувству стать невыносимым, как из горла вырывается тихий всхлип. Сначала я думаю, что это от всех эмоций, тяжёлым комом сидящих в груди. Но нет. Кожа будто горит, сердце грохочет в ушах, одежда кажется шершавой, приносящей дискомфорт. Мне нужно… нужно избавиться от неё. – Оливер? Ты в порядке? – слышу встревоженный голос Итана. Но всё, что я могу, — снова всхлипнуть, дыхание сбивается, становится поверхностным, прерывистым, я сдёргиваю с себя плед и судорожно дёргаю одежду, пока острая боль не оседает внизу живота. – Чёрт, – ругается Итан, и его ладони мягко ложатся мне на плечи, сжимая их. – Дай я помогу тебе, дорогой. И через несколько секунд он уже помогает мне избавиться от одежды, и прохлада комнаты ложится на раскалённое тело, как бальзам. – Итан, пожалуйста, – шепчу я, выгибаясь к нему, пока в паху разливается невообразимый жар. – Так больно. От его сдавленного, мучительного рычания по мне прокатывается другой, иной вид дрожи, и вдруг я оказываюсь на руках у того, кто эту боль заберёт. Да. Он позаботится обо мне. Он мне поможет. Я жалобно стону, когда он оставляет меня на прохладных простынях, на боку; член такой твёрдый, что с него течёт, а дырочка такая мокрая, что смазка стекает по бёдрам. Я вслепую тянусь к нему, отчаянно нуждаясь в его запахе на себе, в его знакомом тепле, в его успокаивающих прикосновениях. Но ждать долго не приходится: через секунды он уже рядом — бесконечные мили горячей кожи прижимаются ко мне сзади, притягивая к его твёрдой груди. Из горла срывается хриплый звук, когда широкая головка его члена касается моего распахнутого, скользкого входа, и я выгибаюсь в его руках, отчаянно нуждаясь, чтобы он вошёл. Без него внутри невыносимо пусто. – Итан, – его имя слетает с губ рыданием, отчаянной мольбой. Он сильнее прижимает меня одной рукой, другая крепко удерживает за бедро. – Я с тобой, дорогой, – хрипло шепчет он, прижимаясь мягким поцелуем к моей шее, пристраивается и одним длинным, глубоким толчком лишает меня ощущения реальности.